На обломках рая

Даже оставшись один, человек должен бороться за свою жизнь. Кто-то их древних.

Глава 1

То, что мы не одни, я понял еще в раннем детстве. В пять лет я сломал ногу и в течение двух недель был без сознания. По-современному, находился в коме. Эти две недели промелькнули для меня как одно мгновение, во время которого я был где-то там, где темно и темнота до такой степени густая, что в ней совершенно ничего не видно, и там не холодно, и не жарко. Примерно так, как я находился в животе у матери перед самым своим рождением. Потом я вернулся к людям, но ощущения от нахождения там не забыты до сих пор.

После выписки из больницы меня отправили на деревню к дедушке для поправки здоровья на свежем воздухе и на натуральных продуктах, хотя этих продуктов было не так много, так как всего лишь десять лет назад закончилась великая война, последствия которой ощущаются и сейчас.

У деда была корова и с десяток куриц, которые несли кое-какое количество яиц. Да еще бабушка по утрам пекла серый хлеб, посыпанный сверху мукой, которая в печи приобретала соблазнительный цвет измороси и тянула съесть именно эту корочку. Надо сказать, что тот ржаной хлеб был удивительно вкусным, если к куску хлеба тебе еще нальют кружку молока.

Как раз в это время началась целинная эпопея и молодежь вместе с родителями бегом бросились из села в новые города российских областей, которых для увеличения целины передали в состав Казахской советской социалистической республики. Уезжавшие из деревни люди плакали, когда забивали досками окна домов. Но они ехали на относительную свободу, где могли получить паспорт и право распоряжаться своей судьбой, поступая на другую работу или на учебу. Молодежь мужского пола уходила в армию и не возвращалась, устраиваясь где-то в городе и перетягивая к себе своих родственников.

Зима одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года на одна тысяча девятьсот пятьдесят шестой год выдалась снежная. Жилые дома стояли без снежных сугробов, а вот брошенные дома были заметены до крыши. Никто не отбрасывал снег от жилых и хозяйственных помещений, и дома постепенно превратились в огромные сугробы.

Я катался один на лыжах с горки – заметенного по трубу соседского дома прямо в дедовский огород. Моих ровесников почти не было, а те, которые были, сидели дома, не имея нормальной теплой одежды. Все-таки городские жили несравненно лучше деревенских.

Снежный наст был твердый и по нему можно было ходить как по асфальту и без лыж, а на лыжах не было никакой опасности провалиться под снег глубиной не менее трех метров. Представьте себе пятилетнего пацана, который провалится в снег. Когда бы меня смогли найти и в каком состоянии, это и Богу не известно.

Я у бабушки был как бы под арестом, потому что увязался с взрослыми парнями поехать на лошадях за сеном для конюшни и для молочной фермы. Все было хорошо, но я сильно замерз и терял чувствительность рук. Парни поняли, что дело попахивае6т нехорошим. Если городской отморозит руки, то с них дома сдерут не одну шкуру. Меня на первых же санях быстро доставили домой и крикнули бабушке Марии, что я уже дома.

Бабушка сразу схватила меня за руки, потрогала их и потащила меня домой. Сначала я держал руки в студеной воде, недолго, минут меньше пяти, потом бабушка промассировала руки, надела на них теплые шерстяные рукавички из припечка и массировала мои руки в рукавичках. Я до сих пор помню боль в руках, которые стали восстанавливать свою чувствительность. Но я терпел, хотя и был весь в слезах. Затем я расчесывал руками бабушкины волосы. Я так понимаю, что от волос я заряжался статическим электричеством и восстанавливал свое энергетическое поле. Потом я пил горячий чай с сушеной лесной малиной, тогда за выращивание культурной малины в своем огороде, можно было заработать солидный штраф, как за посадку яблоневого дерева. А то и под суд можно пойти. Сначала он посадит кустик малины, потом яблоню, потом две, потом пойдет торговать яблоками с малиной, заработает денег, купит лошадь, пару свиней, с десяток баранов, будет кулаком, станет нанимать батраков и тогда всем станет ясно, что вся эта революция был не на пользу простого крестьянина, а только во вред ему. Потом меня разморило, бабушка с теткой перетащили меня на кровать и укрыли кожушком. Кожушок – это маленькая шуба. Утром я был как огурчик, но получил строгое наставление от деда и приказ бабушке смотреть за мной во все глаза, потому что я дома выскакивал из-под наблюдения своей мамы и попал под машину. А деревня не менее опасный объект для жизни, как город. Дед был коммунистом военного времени, старшиной артиллерийской батареи, орденоносцем и авторитет у него был непререкаемый как в деревне, так и дома.