На границе

— Ну, зайдём с двушки.

— Король!

— Напугал! На тебе король!

— А я так.

— Ещё на!

— А я козырем…

— А вот ещё король!

— А тузом? Тузов у тебя нету!

— Тузов нету… — Дима почесал голову, будто решал сложную проблему о жизни и смерти. Иван потянулся к картам: в отбой, да и дело с концом.

— Зато у меня есть двоечка! Козырная! — в этот самый момент выдал Дима, и Иван понуро сгрёб всё карточное добро к себе.

— Ну, дальше ясно, можно не доигрывать…

— Ясно так ясно… что, по новой?

— А то как же! Должен я в конце концов отыграться или нет?

Иван уже тасовал колоду — и вдруг снаружи громыхнуло, будто где-то далеко начиналась гроза. Тонко звякнули часы на стене: тинн… тинн… тинн… Дима привстал:

— Опля! — картинно развёл руками: — Ну, не повезло тебе! Не вовремя, братец, в дураках остался. Не твой день, видать, сегодня.

Иван бросил карты и едва слышно выматерился. Дима подошёл к креслу, отодвинул охотничью перевязь и вытащил на свет божий грязно-серый револьвер; протянул рукоятью вперёд:

— На, бери, не тяни волыну!

Иван сгрёб оружие, молча сунул в карман. Обогнув потрескавшийся деревянный стол, они прошли к выходу — два молодых парня: обоим не дашь и тридцати. В меру накачанные, но не до той крайности, когда тело превращается в гору мускулов. Дима — чуть покрепче, а его товарищ смотрелся более интеллигентно.

На улице стоял туман, в котором тонул и добротно срубленный бревенчатый домик с маленькими затаившимися оконцами, и пышно разросшиеся вокруг дикие яблони и вишни; Иван заметил мимоходом, что вишни скоро можно будет уже и собирать. Взгляды обоих упали на тускло мерцающую оранжевую линию, что проходила чуть дальше за их жилищем и отделяла его от… от… От чего бы там ни было — окружающий повсеместный туман не шёл ни в какое сравнение с густым непроглядным киселём по ту сторону границы; белым ничто, куда невозможно было проникнуть ни зрением, ни слухом, ни — уж тем более ногами.

Но вот ничто разверзлось и выпустило из себя тщедушную фигурку.

В этот раз была девушка. Маленькая, светленькая, с короткими кудрявыми волосами, она дрожала так, будто в своём воздушном платьице вышла прогуляться — и тут неожиданно случились заморозки. Но здесь холодно не было, отнюдь — а значит, заключил Иван, тряслась она лишь от страха. Мужчины подошли ближе — навстречу им прозвучало робкое:

— Здрас-сь-сь…

— И тебе приветик! — улыбнулся Дима. — Как зовут, красавица?

— Надя… — и добавила зачем-то: — Русская. Из Курова.

— Опля! — радостно воскликнул Дима. — Вань, землячка твоя, вишь?

Иван едва заметно дёрнулся.

— Надо же… — отозвался как-то без энтузиазма. Взял её ладошки в свои — они трепетали, как крылья пойманной голубки. Теперь он видел, что серые глаза пришелицы заплаканы. Спросил: — Ты где жила там? В Курове-то?

— В Лиховом… Новоспортивная, четырнадцать…

— А я почти в центре, на Пушкина… вот ведь как… Надь, а ты не знаешь, там скверик остался ещё? Ну, возле площади… где этот шпиль торчит…

— Да я помню… нету уже. Почти год уже нету, там какой-то торговый центр.

— Вот уроды, — пробормотал Иван вполголоса.

Девушка приникла к нему, тихонько всхлипывая, такая тоненькая и беззащитная; безумно хотелось обнять её, успокоить; согреть, в конце концов.

— Да не дрейфь ты, Надюх, чё там! — подбадривал Дима. — Всё будет путём! Меня, кстати, Димой зовут, а это Иван, нас пугаться нечего, мы тебя щас быстро в курс дела введём, а дальше ты и сама разберёшься, ничего хитрого…

— А сюда ты зачем? — спросил Иван.

Надя подняла на него глаза, и вдруг понесла скороговоркой — будто боялась: если остановится, договорить уже не сможет:

— А я сессию завалила. Математику. Она мне и не нужна, математика, чушь такая, но экзамен всё равно надо… А мама говорит: ты тупая бездарность, теперь ты это совсем доказала. И денег больше не получишь. Да и откуда денег, у них самих не хватает, куда на меня ещё? Я и так у них как камень на шее… А Вадик говорит: на фиг тебе институт? Личико, говорит, в порядок приведи — и зарабатывай… ну, натурой… Многие, говорит, так делают, и ничего. Светка, вон… А что мне Светка? Я её знать не хочу… теперь, когда поняла… Ну, вот, я и подумала… Если сюда — говорят, тут хорошо… реклама эта, хоть я в рекламу и не верю… И не мешать никому. Маме с папой легче. И никому никакого дела, что я бездарность. Только мне страшно было. Не потому, что больно. То есть, я думала, что будет больно — на самом деле нет, но мне казалось, что да… Но страшно не поэтому. А потому что возврата нет. Всё равно что как… как… — нужное слово вертелось на языке, но девушка не решалась произнести его вслух.

— Успокойся, малышка, как там говорят? Надежда умирает последней! выдал Дима, но в ответ она лишь замолкла и плотнее прижалась к Ивану. Он обхватил её крепко, рукой осторожно провёл по непричёсанным волосам; сказал тихо, в самое ухо:

— Не плачь… пожалуйста, прошу тебя! — и добавил мысленно: как бы не заплакать самому.