На другой стороне

…Тюрьма – ну что это такое, в конце концов?

Недостаток пространства, возмещенный избытком времени. Всего лишь.

Иосиф Александрович Бродский

Меня зовут Женя, да только имя, ну и ещё для общего представления добавлю, пожалуй пару серо-голубых глаз, светлых волос, ну и рост в слишком скромные сто семьдесят один сантиметр. Ах, да – я мужчина, то как известно Женя имя общее, в смысле им нарекают особей двух полов.

Можно начать с мая …, скажем третьего числа, тысяча девятьсот девяносто шестого года, или лучше перепрыгнуть года через четыре, начать историю с падения велосипеда купленного на то самое четырехлетие. Тоже не то, подумаешь ссадина, приправленная дорожной пылью, сверху подуешь, оставив обнажённую рану с содранной кожицей на усыхание под майским солнцем. Я вспоминаю тот день не из-за первой как казалось на тот момент серьезной боли, или посвещения в ряды молодых бойцов с должной пролитой кровью. Я вижу маму, даже спустя двадцать два года ее образ не потерпел размытости или хотя бы одной упущенной в забвении детали ее внешнего очертания. Все те же длинные пальцы с бессменным бежевым маникюром, каштановые волосы спрятанные в пучок и две жемчужные сережки, привезенные отцом из Вьетнама в виде заморского гостинца.

Она появляется из-за больших деревянных ворот нашего загородного дома, с прирожденным от природы изяществом в ее каждодневных движениях, подбегает к моему телу слетевшего с железного коня. Мягкие руки обхватывают мою золотую голову и прислоняют к не менее чутким губам. Помню и сегодня её запах, смесь утреннего кофе, немного корицы от свежеиспеченных булочек и на редкость душистый, цветочный аромат ее лосьона. Это все моя мама, вот ее имя я произнесу полностью с местом рождения и датой смерти. Алёна Сергеевна Шевчук, пришедшая на свет утром шестого февраля тысячу девятьсот семьдесят шестого года в одном из роддомов Киева. Мама жила на Украине вплоть до поступления в МГУ.

Москва, здесь и было предопределенно небесной канцелярией мое зачатие. Родители учились на одном потоке, так все и началось. Отец – москвич, но не из тех блатных, что числятся в касте коренных москвичей. Его родители, то есть мои бабушка и дед – лимитчики, понаехавшие из Ростова, тем самым растянув своими телесами и без того растянутую и далеко нерезиновую Москву. Правда в Москве жизнь молодой семьи ненадолго затянулась, после моего рождения, мама неожиданно обзавелась приобретенной астмой, да и сразу с тяжёлой формой. Неудивительно, что жить в загазованном мегаполисе ей было сложно, и со временем семья перебралась в дом, во Владимирской области.

Эта была вовсе не убитая избушка, а скорее усадьба с двумя этажами и мансардой, уютно обосновавшаяся средь густого леса. Откуда у моей семьи были деньги на такой дом, не спрашивайте, скажу, что на дворе стояли девяностые и каждый крутился как мог. Кого-то жизнь вывела на мель, а кто-то словил куш. В общем отцу подфартило, да и нам в придачу. У него была своя машина, да и до Москвы езды чуть больше часа, так что работу инженера бросать не пришлось, а мама потихоньку осваивалась в новой роли провинциалки. Смутно я припоминаю вечера проведенные в компании гостей, которые часто посещали наш дом, который стал обителям для интеллигентной тусовки. В то время и я обзавелся своей до сих пор играющей компанией, состоящей из меня и двух милых дам для моего до сих пор неопределенного сердца. Это я без шуток, хотя…

Нам было где-то по три, ибо все мы ровесники. Я, Вика, и Стефа. Стефа – это отдельная история, как и Вика тоже. Вообще то ее полное имя Стефания, от этого стоит делать вывод, что коротко она – Стеша, но попробуйте так ее назвать. Хотя было дело когда-то, но в свои пять она как на корню срезала судьбу Стешы, и внесла в этот мир Стефу,

поначалу топаньем ноги она отвоёвывала Стефани, но тут общество и семья не пошли на встречу, так и сошлись на Стефе.

Родители Стефы, точнее только мама, отца у нее тогда не было, да и до сих пор неизвестно от чьего она семени. Так вот, ее мама, – Марина, была близкой подругой моей мамы, а сейчас… Нет, на Марине надо остановиться, ведь я про маму не закончил, они ведь были близкими подругами. Ладно, опять сбился, вернусь к велосипеду подаренному на день рождения, точнее падению и маме заботливо стряхивающую с меня пыль. Почему я помню именно этот день, да потому, что мамы не стало через две недели. Она умерла первого июня две тысячного года, когда мне было четыре. Больше ее нет. Я не буду описывать вам сейчас детали ее гибели, я лишь обещал дату смерти.