На дне

Только что вылупившиеся из яиц маленькие осьминоги, каждый из которых был не больше грецкого ореха, смотрели на свою мать. Она с нескрываемой гордостью наблюдала за своими блестящими, полупрозрачными и неустрашимыми детками. В течение четырех, долгих месяцев она безотрывно охраняла, убирала мусор и разных, мелких паразитов, охочих до нежной «обертки» малышей-осьминогов. Она постоянно поливала драгоценные, студенистые «комочки» чистой водой из «сопла» своего реактивного двигателя или, точнее говоря, из воронки, расположенной в просторной щели между мантией, покрывающей ее тело как плащ, и брюшиной. Так природа позаботилась о своих «чудных», восьмируких, головастых детях. У них нет плавников и гидродинамической формы тел как у рыб, поэтому почти все цефалоподы, чтобы двигаться с приличной скоростью, попеременно наполняют водой обширную полость между мантией и «животом», и затем, закупорив щель между ними, быстро выталкивают эту воду обратно через воронку-сифон. Самые быстрые из них кальмары, которые разгоняются до 45 и более километров в час, иногда даже выскакивают из воды и пролетают над ней до 50 метров. Осьминоги не такие быстрые, даже в случае опасности, они могут развивать скорость только до 20 километров в час, но это не мешает им совершать прыжки на дальние дистанции. Мамаши осьминогов используют этот природный, «реактивный двигатель» для поддержания чистоты и свежести воды в «гнездах» с их выводком.

Бесконечно преданная своим материнским обязанностям, забыв о еде и отдыхе на долгие дни и ночи, наша «наседка» исхудала настолько, что у нее не было сил даже сдвинуться с места. Она честно выполнила свой долг, хотя некоторые придонные, злые сплетники сказали, что она попросту тупо следовала инстинкту выживания рода. На что мудрый философ, рак-отшельник Придо заметил:

— Возможно и так, но инстинкты вырабатываются в течение жизни многих поколений и, чаще всего, приводят к необратимым физиологическим изменениям, преодолеть влияние которых также трудно как вылечить смертельную болезнь или остановить старение. Поэтому всем вам тупицы было бы полезно усвоить простое правило, что не надо судить ближнего, так как любой из вас тоже может попасть под нож язвительных насмешек.

Тело наседки утратило упругость и былую силу, щупальца безжизненно распластались вокруг ее поникшей головы. В ее громадных, выпуклых глазах тихо угасал свет жизни. Она в последний раз, с невыразимой тоской взглянула на детишек в недоумении уставившихся на нее, и превратилась в бесформенную, беловатую, мертвую тушу. Взрослый осьминог, неслучайно крутившийся неподалеку, первым отведал мяса «погибшей на своем посту одержимой заботой о потомстве мамаши». К этому времени вокруг ее мертвого тела уже начали собираться падальщики: различные ракообразные и черви, морские ежи и звезды. «Папаша» новорожденных проглотил еще кусок дорогого ему тела, и некоторое время следил за выводком. Самому «старшему», вылупившемуся на час раньше других, он дал имя Зевс и назначил своим помощником. «Папаша» начал воспитание Зевса с того, что заставил его съесть несколько еще невылупившихся из яиц сестер и братьев. Его примеру последовали другие, и скоро от кладки яиц ничего не осталось. Зевс, как и все детеныши, испытывал голод и не сильно возражал против этого, но все-таки спросил:

— Это мы делаем, потому что мамы уже нет, и некому больше заботиться о еще не рожденных осьминогах?

— Если бы мама была жива, она тоже бы накормила вас оставшимися нераскрывшимися яйцами.

— Мне кажется, это неправильно. Нельзя есть своих родственников или себе подобных.

— По-твоему было бы лучше, если бы эта недоразвившаяся мелюзга пошла на корм нашим врагам?

— С этой точки зрения, получается, что ты прав, — сказал сообразительный детеныш и, немного подумав добавил, — это хорошо еще и потому, что мамино мертвое тело стало пищей для живности, которую мы сами едим. Кстати, а почему ты съел ее глаза? Ты был голоден?

— Среди осьминогов и других цефалоподов существует поверье, что если ты съешь какую-либо часть своего сородича, ты получишь его силу и продлишь свою жизнь. Я уже стар и зрение у меня уже не то, поэтому я и воспользовался случаем.

— А сколько тебе лет?