Немного лунного света

Убедившись, что ее тюремщики ушли, Билли облачком опустилась на пол. Она еще продолжала кипеть от гнева.

Сегодня в обшарпанный подвал явилась красотка, которая открывала рот и виляла на сцене задницей под ее песни. Белая, конечно. Когда Билли только начинала выступать, то пела в глубине сцены, а впереди плясали белые девицы — и музыку послушают, и вид черной певицы на сцене никого не оскорбит — ее будто бы и нет, один голос… прямо как сейчас.

Эта белая куколка в белой меховой шубке, с длинными белыми патлами и брильянтами в ушах таращилась на нее, как на редкую вошь — и любопытно ей, и противно.

— Вот, куколка, смотри…

— Так вы меня не обманывали? — спросила куколка у братьев, округлив густо накрашенный рот. — Оно настоящее? А зачем оно вам?

— Если бы твои сиськи умели петь, то, конечно, я бы не понадобилась! — не удержалась Билли.

Жаль, что та ее не услышала из-за звукоизолирующего стекла. Билли за полгода своего плена отлично научилась читать по губам, но ждать таких умений от этой куколки было бы глупо… пришлось показывать жестами.

Куколку давно увели, а она все никак не может успокоится. Ей пригрозили, что если она не будет повежливей, она опять включат телевизор… Ну и пусть! Оно того стоило. Пусть эти дельцы вспомнят, что она не просто голос! Когда-то и у нее, Билли, в ушах сверкали брильянты…

…На экране древнего лампового телевизора идет запись концерта певицы, которая жила быстро и умерла молодой тогда, когда это еще не стало доброй традицией. Саксофонист плетет извивы мелодии, барабанщик тихо поддакивает, а голос певицы берет за душу, обволакивает, печалит и ободряет одновременно…

Камера, прекратив скользить по сидящим за столиками, замирает на фигуре певицы. Она, сияя улыбкой, благодарит своих верных слушателей, затем слегка кланяется… и рука в перчатке вырывается за пределы экрана — белая, туманная, полупрозрачная.

Билли нехотя открыла глаза.

Опять ей снился ее «исход» — со стороны, глазами тех, кто выдрал ее из ее же прошлого. И черта с два Билли бы откликнулась, если бы ее не позвала хоть и разбавленная вторым поколением, но все-таки родная кровь!

Эти двое, наверное, сначала не хотели ничего плохого — всего лишь голос для дурочки, которая отлично выглядит, но не умеет петь. Всего лишь вырваться из грязного полуподвала… всего лишь денег и славы. Что ж, они своего добились. Угадайте, за чей счет?

— Идите вы к дьяволу! Думаете, если вытащили меня и закрыли в клетку, я вам буду петь? Поцелуйте меня в зад! — кричала она им. — Что это вы принесли?

— Ты посмотри, как поют другие… — ласково предложили ей.

Легкое нажатие на кнопку пульта, вспыхивает экран, на нем извиваются три полуголые девицы.

— Послушай музыку…

Уже через полчаса его выключили.

— Я согласна! — по инерции продолжала орать Билли. — Я буду петь! Пусть хоть у одной … куклы будет голос!

С того момента, как братья вымучили из нее согласие, прошло почти полгода. Она устала…

Из крохотного окошка, которые братья все никак не могли собраться заложить кирпичом, в гулкую комнату проникал единственный лунный луч. Билли тоскливо улыбнулась и, полузакрыв глаза, стала насвистывать «Лунную сонату».

Она вернулась к реальности от щекотки, с которой лунный свет лег ей на лицо. От удивления Билли умолкла, и луч тут же вернулся на свое законное место далеко за пределами пентаграммы. Билли села и снова тихо, осторожно просвистела несколько тактов. Про себя она радовалась, что ей уже не надо прерываться, чтобы набрать воздух.

Она терпеливо подманивала луч все ближе и ближе, пока он наконец не коснулся ее ладони. Билли сжала пальцы, и он затрепыхался в ее руке скользкой шелковой лентой, но Билли держала крепко. Схватив его, как ребенок новую игрушку, как алкоголик последнюю бутылку, она медленно стала подниматься по нему вверх.

Билли с трудом вылезла из окошка — мешали устоявшиеся предрассудки о размерах своего тела. Свобода!

Подвал, бывший ее тюрьмой, был устроен на окраине Лондона, в обшарпанном многоэтажном доме, типичном сразу для всех городов мира. Совсем рядом горели вывески зала игровых автоматов и круглосуточной аптеки. Чуть поодаль вокруг входа в метро столпились рекламные щиты с тускловатой подсветкой. Билли, увидев, что район настолько унылый, что даже шлюх здесь нет, побрела к метро. Ей остро, до боли, хотелось людского присутствия, гула толпы и ее целительного равнодушия.

На ступеньках эскалатора она вызывающе засвистела Оффенбаха. «Орфей в аду». Ей всегда нравилась подземная акустика метро.

Ревом и ветром прибывающего воздуха ее едва не сдуло с платформы. Тело странно заколебалось, и она поймала удивленный взгляд прислонившегося к стене подростка в драном свитере.