Мы все обожаем мсье Вольтера

Тусклый свет уличного фонаря очерчивал вокруг себя желтоватый круг размытого света, в котором золотились листья кленов и решетка кладбищенской ограды, а вдали, в клоках вечернего тумана, темнели монументы надгробий. Филибер Риго, совершая со своими людьми ежевечерний обход предместья, прошёл мимо южного фасада церкви Сент-Эсташ, миновал фонтан и нерешительно остановился у резной решетки кладбища Невинных. Ещё час назад сержант заприметил возле мраморного памятника неподвижно сидящую на скамье женщину. Укутанная в тёмный плащ, она не сводила глаз с могилы.

Риго был не только полицейским, но и французом, к тому же — тридцатилетним, и потому он подметил, что дама молода и красива, а её прическа — заплетенные вокруг головы косы и эгретка с небольшим страусовым пером — соответствовали последнему капризу придворной моды. Риго уже видел такие прически у многих титулованных особ у подъезда особняка маркиза де Вильруа, куда изволила прибыть в пятницу вечером дочь короля, охрана которой была поручена его начальнику.

Сержант несколько минут переминался с ноги на ногу, не решаясь окликнуть незнакомку, но странная неподвижность и остановившийся взгляд сидящей заставили его осторожно миновать ворота и подойти к женщине. Шаги его громко прохрустели по сухой листве, но фигура в чёрном не шелохнулась.

— Мадемуазель…

Сержант не был трусом. В 1741 году он сражался под началом знаменитого Шевера, батальонного командира Боннского пехотного полка, за эту кампанию произведённого в генерал-майоры. Когда Шевер во главе гренадеров бросился на штурм Праги, среди них был и Риго. Он и после, в полиции, слыл смельчаком. Но теперь липкий ужас ледяным потом стёк по его вискам, пальцы задрожали, земля, казалось, ушла из-под ног.

На чёрном бархате плаща на коленях бледной и недвижимой девицы покоилась… костлявая длань скелета.

— Камиль, негодный мальчишка, вы совсем забыли меня… — маркиза Присиль де Граммон приветливо протянула руки бледному невысокому мужчине, показавшемуся на пороге. Упрёк был несправедлив, появлялся граф де Сериз у неё совсем нередко, но почему бы не порадовать гостя тонким знаком внимания?

Маркизе недавно исполнилось семьдесят, но благодаря усилиям опытного куафёра ей нельзя было дать больше пятидесяти. Она весьма дорожила репутацией одной из самых праведных и мудрых женщин столицы, тем более, ни на что другое претендовать уже не могла, и подлинно гордилась своим салоном, где, по мнению всего Парижа, собирались самые умные мужчины и велись самые интересные разговоры. До недавнего времени салон был в некоторой оппозиции двору, но с тех пор, как племянник маркизы, господин Машо д'Арнувиль, стал министром, фрондирование закончилось. Впрочем, маркиза никогда всерьёз и не интересовалась политикой. В молодости она боролась с вульгарностью нравов, обожала тонкость манер и дух галантности, бредила изысканными любовными приключениями, яростно спорила о проблемах любовной казуистики и кичилась познаниями в самых неудобоваримых науках. Теперь же ей льстила возможность считаться покровительницей искусств, она слыла рьяной поклонницей людей даровитых, боготворила таланты, поштучно собирая их у себя, привечая и заманивая. Её усилия окупались. Наряду со знаменитыми парижскими салонами госпожи Дюдефан, мадам д'Эпине и мадам Жоффрен, салон мадам де Граммон на площади Святого Людовика считался a la mode.

— Говорят, граф Саксонский затворился в своём замке Шамбор, и даже приглашали духовника, — проронила маркиза, тонко улыбаясь графу сухими губами, — Реми де Шатегонтье, циник чёртов, заключил с графом Лоло пари на тысячу ливров, что маршал не протянет и двух месяцев. Он его мельком где-то видел.

Граф, привычно корча из себя изнеженного дамского угодника, что ему, однако, не очень-то шло, задумчиво почесал указательным пальцем кончик длинного кривоватого носа.

— А я бы на месте его сиятельства не спорил. Наш виконт разбирается в таких вещах, — Камиль де Сериз улыбнулся маркизе почти как женщине.