Мы, дающие

Сергей Другаль

Дела небесные

Мы, дающие

- Это ты правильно делаешь, что обо мне пишешь, - сказал Вася Рамодин, прочитав мой последний рассказ-воспоминание. - Обо мне надо писать. О капитане и Льве Матюшине тоже можно, заслуживают. Но события у тебя в записках какие-то незначительные, что ли. Нет, на Ломерее мы себя неплохо показали... на Теоре тоже, но в твоем изложении мы вроде как не главные. И похоже, кроме пространства, ничего не преодолеваем. А ведь это не так, ведь не зря нам памятники и, я бы сказал, монументы понавоздвигали.

Я Васю понял и решил написать о том, как мы жили и работали на Эколе. На мой взгляд, это интересно тем, что мы там активно насаждали добро и поэтому нам пришлось драться. Просто даже удивительно, что без драки добра не получается. О том же, как мы возвращались оттуда, как Вася уговаривал дракончика лечь в специально сконструированную анабиозную камеру, но ничего у него не вышло, и дракончик угнездился вместе с Васей, положив ему на грудь одноглазую голову, о том, как капитан в одиночку вел звездолет почти без горючего, как, маневрируя между гравитационными полями, довел его до орбиты Плутона и единственный раз в истории нашего экипажа послал просьбу о помощи, я писать не буду. Чего не видел, того не видел, спал всю дорогу. И все! А начну я вот с чего.

- Посмотри, что-то моя колючка приболела! - Лев держал в раскрытых ладонях колючку, которую сам выбрал. Все ее четыре глаза были мокрыми, и горестные морщинки покрывали промежутки между антрацитово поблескивающими выступами по бокам.

Я осмотрел животное. Я помнил колючку веселой, и это определялось тем, что улыбались непроизвольно все, кто ее видел. А сейчас мне было грустно. Отсюда следовал вывод, что колючка нездорова, но и только. Что с ней, я не знал, да и ни один земной врач не взялся бы лечить инопланетное животное.

- Здесь нужен местный ветеринар, - сказал я. - Но откуда он возьмется, если и людей-то лечить некому.

- Богатые и могучие чем-то обеспокоены? - к нам подошел из милости живущий, как минимум, один из них постоянно маячил в поле нашего зрения. Он был согнут дважды, в шее и спине. Сначала эта манера выражать почтение бросала нас в дрожь, но постепенно мы смирились с ней, хотя так и не смогли привыкнуть.

- Вот, колючка у меня, думаю, нездорова, - пожаловался Лев. - Нужно вылечить. И разогнитесь, пожалуйста, а?

- Как можно мне, из милости живущему, - он изловчился так вывернуть шею, что почти показал лицо: треугольные, вершинкой вниз, щелочки глаз, преданно дрожащие губы. - Ваш хранитель, - он покосился на колючку, - долго не проживет. Хранитель умрет в тот день, когда вы покинете нас.

- Ну да! - Лев заморгал растерянно. Мой змей вылез из-за пазухи и мягко терся возле уха. Лев указал на него взглядом.

- И этот тоже, богатые и могучие. И все остальные хранители.

- Ничего себе порядочки, - Лев подышал на колючку. - Почему сразу не сказали? Я бы, может, не стал брать.

Из милости живущий не ответил. Он не разгибаясь, боком-боком удалялся по аллее. Мы со Львом, привычно нарушив этикет, уселись на ступеньку обшарпанной дворцовой лестницы. Лев положил колючку в сумку, я поглаживал своего змея по белой шерсти.

- Эх, лежал бы я сейчас под пальмами где-нибудь в излучине Чусовой или выступал с концертами на Теоре, они меня давно приглашают, - сказал мне Лев, почесывая заживающий шрам на затылке. - А теперь неизвестно, когда и домой вернемся. Думаешь, приятно из себя резидента изображать, у меня Битый вот где сидит. Хорошо, хоть ребята навещают.

- Да уж... - согласился я.

Вот такое у нас было настроение.

А ведь сначала все шло нормально. Вывели мы звездолет на круговую орбиту Эколы, единственной в системе обитаемой планеты. Глядим сверху: суша есть, речки текут, водоемы имеются, и даже города просматриваются. Только эфир молчит, нет радиоволн над планетой. Но само по себе это еще ни о чем не говорит, связь может быть проводной или лазерной, или вообще технической связи может не быть, а просто тридцать тысяч курьеров... Подвели мы итоги наблюдений, и капитан сказал:

- Ладно, завтра утром будем высаживаться. Наш катер опустился неподалеку от города. Пока ставили защиту и выводили свой вездеход - здоровенную колымагу о восьми колесах, что в огне не горит, в воде не тонет, а при нужде и летать, и нырять может, - все не переставали удивляться крепкому сну местных жителей, которых не разбудил даже рев посадочных двигателей. Никто не бежал из города с хлебом-солью на рушнике, не тащил микрофоны и телекамеры. Вообще в окрестностях ни зверя, ни птицы, ни тем более человека не наблюдалось. В воздухе пахло незнакомой дрянью, и мы были вынуждены перейти на автономное дыхание.