Мундиаль

Павел Кузьменко

МУНДИАЛЬ

Второй раз на грешную поверхность я ступил, поднявшись со станции андеграунда "Ковент гарден" на одноименную площадь "Метрополитен сквер гарден".

В воздухе плыла взвесь сумерек. Фонари, светофоры и царапающие блики рекламы выкладывались в форме проклятия. Меня никто не ждал, хотя и никто особенно не протестовал. И одно небо, одно и то же небо над огромным городом что-то, кажется, обещало непугающее, небезысходное. В небо я всегда глядел умиротворяясь, и вам советую.

Вечер густел, наливался, светом и кровью наполнял пещеристое тело города. Город отмечал трехсотмиллионно-миллиардную годовщину первого грехопадения белкового метеорита на планету для зарождения этого безобразия. Меня так не особенно ждали, да и веры мне так особенно не было. Это оказалось печально, одиноко, я даже захотел обратно. Ну уж ладно, пришел и пришел.

От Метрополитена мне было суждено свернуть сразу в переулок налево, ибо так было предначертано, что короче. Я вынул семисвечник и прочитал пляшущее на голой стене название "Содомский байстрит". Тотчас же темная нетерпеливая рука огладила мне спину. И тысячи, тысячи, тысячи гомологичных одна другой душ, противных замыслу Творца, замелькали в сумерках, в тупиковых ответвлениях между голыми домами.

- Ну что ты? - окликнул меня некто, откуда росла рука. - Зачем тогда пришел сюда?

- О, не за тем. О, как досадно ты ошибаешься. Словно некий Эрих фон Деникен, выдвинувший гипотезу, что библейское описание гибели Содома и Гоморры есть зашифрованный не то старт, не то финиш космических ракет пришельцев. На самом деле это был, уверяю вас, огонь небесный, пожегший сии города за грехи их. Прочь, прочь. За Содомским оживленное движение по Маршалковской, туда -паломники Мазовецкого в Мазовше, сюда паломники Валенсы в Валенсию. В подземном переходе - наконец-то раненый человек, взор обращенный ко мне, руки простертые, а в них камни интифады, выломанные из-под храма. Но между ним и мной какой-то бородатый кубинец со значком бородатого обманщика на груди, внушающий бедному камнемету:

- Я Господь Бог твой, запомни, козел, я, который вывел тебя из земли Египетской, понял, да?

И широкая непроницаемая спина передо мной - стучи не стучи.

Как же так, люди?

Другая сторона улицы была уже набережной Вождя всех лучших друзей. Мутные воды Темзы, реки дружбы, целенаправленно текли под непреодолимый чугунный мост Уотергейт на тысячу верст. И ни души кругом. Только автомобили всех моделей куда-то все.

- Куда вы?

- Едем с нами смотреть. Догоня-а-ай!

- Что смотреть?

- Русское чудо.

- Опомнитесь! Нет уже у русских чудес.

Безумный поток чудовищ вылетал и кружился по площади Мао Цзэдуна, где в центре стояло дерево, от которого выродился всем товарищ Ким Чжон Ир. И никто не догадывался срубить это дерево.

Но это не было русским чудом. Я один знал, так уж мне было дано, что есть только русская загадка. Всего за тридцать злотых паромщик доставил меня на тот берег, где у подножия дворца Биг Мак распространялась Красная площадь. Посреди Красной площади русский народный мужик Авраам резал, что было сил, своего единственного сына Исаака.

- Пошто режеши? - остановил я его руку.

- Так это... А что ж делать? - с недоумением окатил меня взором Авраам.

Прошло, может быть, три часа, как я снова ступил на эту поверхность, а устал словно за три тысячи лет.

И ни рассвета ни заката, кто-то кажется солнце с неба уронил на Гаваон и луну в долину Аиалонскую. Только радуги электрических дуг на энергии вскрытых вен моей планеты. Звуки любого откровения глушились энергией моих перетянутых жгутом рек. "Осанна!"- ревели табуны, пасущиеся на стадионе. Нет. "Оксана!" - и под сабельные взблески лазеров выбегала на плаху какая-то голая Оксана и кричала "Я люблю вас мальчики!" и уста ее источали ненависть.

Нет, не светило древней планете. Извертевшаяся Земля тащилась в гулкую опасную темноту.

Я остановился, запыхавшись, на углу Веби-Джумблат и Малой Веби-Джумблат. Господи, хоть одним ухом внять вертикальному покою холодной стены города-лабиринта. Господи, но другое ухо уже сочится отитом под национальный металл-гимн "Азовсталь". Господи, как же все оказывается сложно, как сложно, что немеет рука, что сжижается воздух, что густеет письмо. Что нет силы протянуться к островку цели через патоку тройного смысла. В начале было слово, в конце будет ластик...

А напротив, как же я сразу не приметил, там, где с места круто в галоп кидалась главная Мэйн-стрит под перекрестным огнем города стояла, да именно она, та, может единственная, кто меня тут ждала, кто могла омыть мне усталые ноги и поверить после всего этого, да только она - слепая чаплинская продавщица цветов, невинная нерыжая Немагдалина. По правде говоря, она была не такая уж слепая, только немного близорука. И торговала она не цветами а порнографическими открытками.