Монсеньёр

Евгений Куклин

МОНСЕНЬЁР

театральный рассказ

Было время, когда, возвращаясь с работы, при пересадке с автобуса на метро, я любил заходить в рюмочную, что располагалась в маленьком переулке, совсем коротком, название его нигде не мелькало, или забылось, а выходил он на Пушкинскую улицу недалеко от Колонного зала. На нее я наткнулся случайно, срезал по обыкновению угол, сумма двух катетов длиннее гипотенузы, и вижу некая дверь, в меру приличная и вовсе не броская и надпись такая же "Рюмочная". В больших городах меня всегда удивляло: вот проспект, шумное движение, огни сияют, реклама, красавицы, блеск витрин, а шаг в сторону и сразу другой темп, закоулки, мерность мерзости существования, ничейный, пестрый мусор и затхлость подворотни. А хочется золотой середины, уверенного движения вперед, порывов благородных и неопасных, свежего ветра, а не шторма. Ну, в общем, хочется чего-то. Вот я и потянул дверь и тут же оказался в малюсеньком зальчике. В одном углу лампочка зелененькая, в другом - под оранжевым пластмассовом абажуром, и пусто, нет никого. Хотя нет, напротив свет и человек незаметный, глаза умные, понимающие, и до тебя то ли ногти чистил, то ли книжку читал, ты расплачиваешься, а он наливает сто грамм чистой водки, и тоненький бутерброд в придачу. Если с морозу так это в самую точку, и в слякотную осень хорошо, только я не про то, как и где выпить n-грамм водки (кто ищет, тот найдет), а зацепила меня в этом зальчике не то чтобы солидность, неверно так сказать, присутствовала здесь именно чинность, строгость в напитках и вероятно неудовлетворенность.

Ресторан - место шумное, выпендрежное; бар - бархатно-сладкое, а здесь пауза, минутка под оранжевым абажуром и можно подумать, чем недоволен за последний час, за день или год. И никто не мешает, ни жена, ни друзья. А до чего дойдешь - дело твое. Кто-то выпил - прослезился, как в храме, иной же только крепче зубы сожмет, на загривке другого.

Сколько я в ней не был, посетители не запоминались, не задерживались в памяти, как и в зальчике самой рюмочной, лица их, волевые подбородки сглажены возрастом лет в сорок-пятьдесят, в одежде выше среднего совслужащие госстроя, госстраха, госплана, гостеатров могучей страны.

В один из заходов я был голоден (день холодный) и с аппетитом дожевывал второй бутерброд, размышляя о том, что он мог бы быть и потолще, когда, тихо спросившись, появился незнакомец, выпил свою рюмку - рука старческая, и холеная - взглянул на меня, казалось тут же забыл, однако:

- Не узнаете!? Ах, ю-но-ша, память у вас девичья! Верно и не признали, не знаете?!

Я пытался припомнить, но тут же бросил это занятие - не знаю здесь никого,"и как шутка звякнула в голове "архангел Михаил".

Собеседник выдержал паузу и продолжал с легкой обидой и чуть тише:

- Этого следовало ожидать. Мы сходим в безвестность задолго до смерти.

Когда о смерти говорят вслух, у меня возникает неловкое ощущение за смертность божеского творения и желание сменить тему.

- Вы были так известны?

- Хо-хо, мало сказать, я был премьером без малого пятнадцать лет. Пятнадцать лет - на первых ролях. Сначала в одном, потом пригласили, перешел в другой, надо же расти, и знаете, увел часть публики, верной мне публики. А роли? Я выбирал любую, мог спасти самый бездарный спектакль. Может быть и зря... Но знаете, - никаких конфликтов. Не было их у меня. Иных может быть это и возбуждает, но я с легкостью, как ножик в масло, входил в любую роль, мог кататься по сцене, скрежетать зубами, зрители хватались за валидол, а мог мягко на полутонах... Конечно, я мог на кого-то накричать, поиграть с режиссером, но без капризов, не как кошка с мышкой, а как достойные партнеры. Иной раз устроишь словесную баталию, а вокруг внимают, пустят потом шепотки, но все прилично, репутация у меня была безупречной. И отношения дружеские со всеми, с коллегами, с дирекцией, с рабочими, тогда редко встретишь средь них прохвоста. Гримерша, Эмма Петровна, души во мне не чаяла, если возможность выпадала, кусочек спектакля посмотрит, и в перерыве советик дает, и знаете ли, - дельный. А когда мне звание дали, такой банкет устроили, я все цветы в охапку собрал и ей подарил, а она выбрала несколько цветочков, и на ухо шепчет, что любит, и опять же советует кому цветы подарить, что б не обидеть никого и красиво было. В общем, не женщина, а ангел-хранитель.

И длилось так, живу, играю, и все прекрасно, жизнью не обижен, жена пригожа "прекрасная хозяйка. И я любил, вначале пылко, и уважал, по настоящему, до конца если, какой роман и случался, допускал, то вдали от дома, что б ни звука до ее ушей. Частенько на фестивали выезжали, заграница, Чехия, Болгария - гастроли.