Мой странный приятель астроном

— Здравствуй, звездочет! — воскликнул я и поспешил раскрыть навстречу ему свои объятия. Но он не захотел обняться и ответил почти равнодушно:

— С приездом! Откуда ты?

— Первым самолетом из Каира. Привет от фараонов и от древних твоих коллег.

— Садись и рассказывай!

— Ты, надеюсь, расскажешь — я потому и пришел. Прочел в газетах и вот прилетел. Так что изволь!

Я привез ему небольшой подарок, хоть и знал о полном его безразличии к каким бы то ни было проявлениям дружеских чувств. Однако на этот раз он вроде остался доволен. Разглядывая маленькую вавилонскую башню, сделанную каким-то неизвестным, но явно с богатой выдумкой бейрутским мастером, он сказал:

— Да, вот один из тех редких замыслов человечества, которые не были глупостью. Разумеется, если только она действительно, как вы утверждаете, использовалась для астрономических наблюдений, а не служила памятником какому-нибудь идиоту, которому поклонялись другие идиоты.

Суждения его всегда отличались резкостью и категоричностью, и он уже не раз обижал мою профессию, но я привык к нему.

— Прими это вместе с моими сердечными поздравлениями… — начал я немного торжественно, мне все еще хотелось обнять его, потому что… не знаю почему, но, кажется, я любил этого странного человека, который тем временем довольно бесцеремонно прервал меня:

— Поздравления можешь приберечь для своих строителей пирамид. Будешь пить кофе?

Среди невероятного сборища всевозможных блестящих предметов, нас окружавших, он разыскал, тоже полированно блестевшую кофемолку.

Я изучал его. Похудел, лицо стало еще суровее, и на нем нельзя было заметить и следа волнения, — между тем, мировая печать шумела вокруг его замечательного открытия.

Коллектив руководимой им лаборатории занимался радиоастрономией, и вот уже два года, как специализировался только на одном — приеме, записи и изучении радиоволн, идущих от созвездия Орион.

И, разумеется, не с большим успехом, чем все другие радиоастрономы наблюдатели в мире, потому что из хаоса радиоволновых излучений, струящихся из глубин космоса, можно извлечь лишь очень скудные данные, и то преимущественно о расстояниях и приблизительных структурах источников этих излучений.

Но вопреки тому, что коллектив начал выражать недовольство и не желал заниматься этой однообразной и бесплодной работой — принимать, дифференцировать и классифицировать все одни и те же сигналы от одного и того же созвездия, вопреки протестам руководства академии и угрозам финансовых органов, мой упрямый приятель продолжал вести эту скучную и ничего не обещающую работу, пока в один прекрасный день он не был вознагражден за свое упорство: в сети его стометровой антенны, вместе с досадно знакомыми звездными сигналами запуталось и какое-то новое, не похожее на них излучение. Оно не было совсем незнакомо, походило на излучения так называемых белых карликов, которые, согласно гипотезе, могут представлять собой нейтронные звезды. Интриговало в этом случае то, что на этом месте раньше, во всяком случае последние два года, не наблюдали никакого белого карлика. Наиболее вероятным было предположение, что нейтронная звезда образовалась только теперь, и это удачно подтверждало некоторые гипотезы, авторы которых не замедлили поздравить моего приятеля и поблагодарить за открытие.

Вопрос, однако, уперся в немаловажное обстоятельство: действительно ли это был белый карлик, откуда и как он появился и, наконец, почему так близко, в самом центре созвездия Орион, тогда как другие, уже открытые нейтронные звезды находились на сто- и тысячекратно большем расстоянии.

И тогда моему приятелю, с которым некогда свел нас случай — мы жили в одной студенческий комнате, — пришло в голову несмотря на имевшую место безуспешную попытку англичан, взглянуть на это излучение не как на пульсацию загадочного нейтронного сердца белого карлика, а как на трансформированные сигналы, посылаемые из космоса мыслящими существами.

Из своей практики египтолога я хорошо знаю, что «случайная догадка» подчас играет большую роль в науке. Ломаешь, бывало, голову, над каким-нибудь черепком с двумя-тремя знаками на нем целые годы, а потом… неожиданно оказывается, что разгадка уже давно таилась где-то в твоих мозговых извилинах, а на свет явилась, кто знает, по какой причине, только теперь.

Но что касается моего приятеля, я был убежден — дело совсем не в случайной догадке. Сколько я его помню, он всегда мечтал открыть какой-то другой мир, в котором разумные существа «не были бы такими идиотами, как люди». Не может быть, твердил он, что в этой галактике существуем только мы, жалкие питекантропы, есть и другие, более совершенные существа. Обидно, за материю обидно! Я недоумевал, как он может так ненавидеть людей, но он объяснял мне: «Я их не ненавижу. Или точнее: стараюсь не ненавидеть, ибо я и сам к ним отношусь. Но в их теперешнем виде я их презираю».