Многоликое волшебство

Несмотря на ранние холода, охота прошла удачно. Руффус с братом, а также целая толпа обремененных своими заботами и уставших от семей рыцарей возвращались в Эргос в более чем пристойном настроении. Единственное, чего хотела вся эта шумная компания, — поскорее оказаться в тепле замка и выпить вина в ожидании дичи.

— Не проехаться ли нам побыстрее, Руффус? — спросил Серроус, догоняя брата. — А то откуда взяться терпению? У меня давно уже нет сил откладывать свидание с Аделлой.

— У тебя гораздо больше поводов торопиться, чем у меня — твоего младшего брата. Несомненно, мне еще нескоро предстоят все эти предсвадебные переживания, хотя понять их я, наверное, могу и сейчас. — С этими словами Руффус пришпорил своего коня, и они начали отдаляться от основной группы. Мгновением позже, словно тени, за ними увязались две фигуры телохранителей. Стараясь быть как можно ненавязчивей, они ни на секунду не оставляли принцев без своего внимания.

— Ты знаешь, — заметил Серроус, — мне кажется, что жениться девятнадцатилетним — далеко не лучшее, что можно придумать в этой жизни. По-моему, я еще не успел достаточно вкусить прелестей холостяцкой жизни, чтобы так решительно с ними расстаться.

— У многих девиц в замке и окрестностях может быть свое на сей счет мнение.

— По крайней мере, надоесть мне это — еще не успело.

— В таком случае, — усмехнулся Руффус, — попробуй смотреть на это, как на своего рода довесок к наследуемой короне.

— Даже странно, как много дополнительных условий составляют сомнительное удовольствие унаследовать древнюю корону и целый замок в придачу, — заметил Серроус, равнодушно рассматривая изображение герба на своем перстне.

— Не стоило бы тебе так часто вспоминать, особенно в присутствии отца, какой осколок империи остался в наших руках. Хорошо еще, что нашим предкам вообще хоть что-то удалось сохранить, а уж возвратить утраченное — наше дело, и, лучше бы, нам думать об этом.

— Не знаю, — сказал Серроус, продолжая изучение перстня, — как только наш отец может, нося этот герб, спокойно спать. Ведь это смешно, — все те земли, символы которых изображены на нем, и думать-то о нас забыли. Кто мы? Короли большой деревни…

— Ты сам знаешь, что за последние триста лет мы трижды пытались вернуть себе Хаббад. — Этот вечный разговор о былом величии начинал утомлять Руффуса. — Удивительно лишь, как династия Строггов еще не уничтожила нас окончательно.

Молодая роща на въезде в деревню уже заканчивалась, и в просветах виднелись рубленные избы. Заметив несвойственное селянам оживление, телохранители подобрались поближе к принцам. Навстречу им выехал всадник, и, забыв об этикете, закричал чуть приблизившись: «Вы встретили гонца, принц Серроус?»

Довольно тяжело, подумалось Руффусу, принимать, как должное, тот факт, что его почти не замечали в присутствии старшего брата. В такие минуты он начинал понимать, как возникают бесконечные заговоры в правящих фамилиях, и сам не мог разобрать, почему в нем нет никакой неприязни к Серроусу. То ли из-за искренней любви к брату, то ли из-за сомнительной чести стать обладателем чисто условной короны.

— Нет, сэр Освальд, — с достоинством ответил наследный принц. — Что произошло, раз за нами выслали гонца?

Судя по тому, как Освальд замедлил ход коня и начал озираться по сторонам, в поисках поддержки, было ясно, что он не хотел бы оказаться первым поделившимся новостями.

— Ваше высочество… — что-то не давало ему продолжить. Он опустил голову и словно углубился в поиски чего-то на земле. — Ваше высочество… Ваш отец…

— Что с отцом? — практически одновременно выпалили принцы.

— Он… — слова никак не покидали его рта. Напряжение в течении секунды уплотнилось почти до осязаемости. Дальнейшее молчание стало невозможным. — Он погиб…

— Что?.. — Руффус не смог бы сказать, кто это произнес, и понял, что произнести что-либо еще уже не в силах. Ощущение надрыва и пустоты сменилось тревожным ожиданием. Вопрос был задан, но ответа на него слышать не хотелось. Да и какой в нем смысл, если одно лишь слово «погиб» вмещало в себе не только всю информацию, но и окончательный приговор. Напротив, Освальду произнесение худшего, казалось, развязало язык.