Миссия на Маврикий

Капитан Королевского флота Джек Обри проживал в той части Хемпшира, которую давно облюбовали морские офицеры в различных чинах. Некоторые из них достигли адмиральских званий еще в дни Роднея, в то время, как другие еще только ожидали своего первого назначения. Наиболее удачливые имели большие, комфортабельные виллы с видом на Портсмут, Спитхед, Сент-Хеленс, остров Уайт, и на непрерывное движение военных судов. Обри вполне бы мог быть среди них – коммандером и, затем, молодым пост-капитаном он немало заработал призовых денег и среди сослуживцев был известен под именем «Счастливчик Джек Обри». Но недостаток вакансий, аферы его финансового агента, беспомощность капитана в вопросах бизнеса и несчастливое знакомство с судебными исполнителями привели его в конце концов к положению всего лишь офицера на половинном жаловании. Так что коттедж его лежал на северных склонах Даунса, недалеко от Хилтон Адмирал, где высокий холм загораживал вид на море и почти весь солнечный свет.

Этот коттедж, хотя весьма живописный, даже романтичный в окружении высоких ясеней, идеально подходил для двоих молодоженов, но, увы, никогда не отличался ни просторностью, ни комфортом. Будучи всегда тесным, с низкими потолками и не особо удобным, нынче он к тому же был заполнен двумя младенцами, племянницей, разорившейся тещей и изрядным количеством мебели из имения тещи Мэйпс Корт. А если еще прибавить пару слуг, то дом приобретал уже полное подобие караван-сарая в Калькутте, с той лишь разницей, что караван-сарай был сухим, горячим и душным, а в Эшгроу-коттедж сквозило изо всех щелей, а сырость, подымавшаяся от пола, счастливо соединялась с течью сквозь дырявую крышу, формируя повсюду лужи и лужицы.

Все это существовало на капитанские 9 шиллингов в день, выплачиваемые раз в полгода и часто с длительной задержкой, и, хотя в теще своей, миссис Вильямс, капитан обрел приличного эконома, помогавшего ему сводить концы с концами, жизненные его обстоятельства отпечатались выражением постоянного беспокойства на лице, ранее будто самой природой предназначенном для радости. Порой обеспокоенность уступала место глубокому разочарованию – когда капитан, прирожденный моряк и ученый-гидрограф и навигатор, увлеченный идеей определять долготу по фазам спутников Юпитера, не мог позволить себе потратить гинею или две на заказ меднику (зеркала и линзы он шлифовал сам).

На некотором расстоянии от Эшгроу-коттеджа небольшая лощина пролегала через лес, пропитанный грибными запахами. Тяжелые осенние дожди превратили ее глинистую почву в форменную трясину, и через эту трясину, сидя на своей лошади боком и подтянув ноги в опасении грязи так высоко, что он походил на скрючившуюся в седле обезьяну, проезжал доктор Мэтьюрин – ближайший друг капитана Обри, корабельный хирург на всех судах, которыми капитану случалось командовать. Доктор был небольшой, странного и даже несколько болезненного вида человек со светлыми глазами и бледным лицом, увенчанный несколько старомодным париком, отмечающим его принадлежность к медицине. На свой манер доктор был одет с необычной тщательностью: табачного цвета пальто с серебряными пуговицами и замшевые бриджи, но вид портил длинный черный кушак, трижды обернутый вокруг талии, придававший доктору несколько экзотический для английской глубинки вид. На луке его седла покоилась сетка, наполненная различными грибами – трубчатыми всех видов, лисичками, иудиными ушами. Внезапно, привлеченный ярким пятном жука-листоеда, доктор спрыгнул с лошади, ухватился за кусты и вскарабкался вверх по склону. В это время крупная черная с белым птица взлетела с дерева, почти бесшумно взмахивая широкими крыльями. Рука доктора метнулась за пояс, выхватила небольшую подзорную трубу – и вот уже доктор следил за полетом странной птицы, преследуемой парой ворон, через долину до склона холма, отделяющего Эшгроу-коттедж от моря. Затем довольный доктор перевел трубу ниже, на сам коттедж. К своему удивлению он обнаружил, что небольшая самодельная обсерватория передвинулась на добрый фарлонг правее, к обрывающемуся на пятьдесят футов гребню. И там, возвышаясь над ее примечательным куполом, как Гулливер над храмом лилипутов, воздвигся капитан Обри собственной персоной. Утвердив на куполе морскую подзорную трубу, он внимательно рассматривал какой-то удаленный объект. Свет падал прямо на Джека, его лицо было видно ясно и четко, и доктор с ужасом обнаружил на лице капитана кроме уже привычной тревоги явные признаки старения и отметины несчастливой жизни. Стивен Мэтьюрин так привык думать об Обри, как о воплощении веселой неунывающей молодости, что эти изменения и медленные, усталые движения, когда он, сложив трубу, выпрямился, держась ладонью за старую рану на спине, болью отозвались в сердце доктора. Стивен сложил свою трубу, поднял сетку с грибами, свистнул лошади, подбежавшей как собачонка, преданно заглядывая в глаза, и они продолжили свой нелегкий путь.