Мертвый

Огромная благодарность моему другу «Сове», без которого этот текст был бы совсем безграмотным.

«Бояться смерти – это не что иное, как приписывать себе мудрость, которой не обладаешь, то есть возомнить, будто знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто не знает ни того, что такое смерть, ни даже того, не есть ли она для человека величайшее из благ, между тем ее боятся, словно знают наверное, что она – величайшее из зол. Но не самое ли позорное невежество – воображать, будто знаешь то, чего не знаешь?» Платон.

Камера была маленькой, грязной, но в полумраке это было не очень заметно. Артем лежал на деревянных нарах от стены до стены и смотрел в потолок. Потолок был весь исписан прежними постояльцами: кликуха, статья, срок, обязательные проклятия ментам и клятвы мести. На стенах не напишешь, они покрыты «шубой», зато потолок побеленный. А вот, если зажечь спичку и поднести ее к потолку, а стоя на нарах это просто – потолок низкий, то копотью от пламени очень хорошо рисуются буквы. Это Артем уже выяснил опытным путем.

Сегодня вечер воскресенья и, получается, он в этой камере уже третий день, с полудня пятницы. Почти все камеры сейчас пустые в КПЗ1 местного райотдела милиции, лишь через три камеры от него сидит какая-то женщина, которая постоянно орет, поет песни и ругается матом. Кажется, цыганка. В понедельник к обеду, говорят, должны привезти этап из областной тюрьмы или, если точнее – следственного изолятора (СИЗО), который пробудет здесь до утра пятницы. Кого-то привезут на следственные мероприятия, кого-то на суд. И тогда, опять же, по слухам, тут будет много народа. Увезут всех обратно в тюрьму в пятницу и, вероятно, как поделился с ним дежурный милиционер и источник всех сведений – смутно знакомый парнишка, вместе с ними увезут и Артема. А пока он третий день один в этой маленькой мрачной камере. И поскольку выходные, и к следователю его ни разу еще не дергали, то времени подумать и вспомнить, как все случилось, было у Артема достаточно.

Первый день, правда, он думать почти не мог, в голове стучала тупым молотком только одна мысль – он убийца, он убил нескольких человек и теперь его расстреляют. Он не мог решить для себя, что страшнее: то, что он убийца или что его расстреляют. Сводило с ума и то и другое. Временами хотелось выть, кричать, биться головой об стену. От одной лишь мысли о том, что родителям, наверное, уже сообщили, что их сын убийца, периодически рождалось желание покончить с собой. Спасало, как ни странно, только ужасное похмелье. В этот четверг они здорово нахрюкались с друзьями по поводу его возвращения из армии. Это был его самый первый день гражданской жизни после двух лет в сапогах, как они там говорили. Первый и, похоже, последний. Даже девчонку не успел попробовать, что особенно обидно ввиду его дальнейшей участи. До армии не получалось, несмотря на огромное желание, так и проходил девственником. Все надежды оставались на долгожданную гражданку, но и здесь, как оказалось, не судьба. И, похоже, это теперь если и не навсегда, то очень надолго.

Похмелье мучило его всю пятницу, несколько раз он даже блевал в молочный бидон, стоявший в углу камеры и играющий роль туалета, точнее – параши. Пора привыкать к местному сленгу, если уж он здесь надолго. К похмелью добавлялась боль во всем теле от утренних побоев. Ему казалось, что у него сотрясение мозга и, может, трещина на ребре. К счастью, впоследствии ни то, ни другое не подтвердилось.

С одной стороны, все это добавляло отчаяния его мыслям, представляло случившееся в самом худшем свете. С другой стороны – не было сил даже на то, чтобы скрутить майку и попробовать повеситься на решетке, чего ему временами до жути хотелось. Он то проваливался в дремоту, заполненную кошмарами, то, очнувшись, попадал в кошмар собственных воспоминаний об утреннем кошмаре. Вспоминать о произошедшем совсем не хотелось, но и не думать об этом он не мог.

***

С утра в четверг Артем проснулся рано – сказалась армейская привычка к распорядку. Но встал не сразу, с удовольствием повалявшись еще в мягкой домашней постели и вдыхая умопомрачительные запахи, доносившиеся с кухни. Потом, после завтрака и разговоров с мамой и отцом, отпросившимися до обеда с работы, после рассматривания вместе с ними его гордости – дембельского альбома, он стал обзванивать друзей. Родители не возражали, зная, что склонности к загулам у Артема пока не проявлялось. Эх, лучше бы они были против! Впрочем, это вряд ли что-то изменило бы в его планах. К его теперешнему глубокому, но слишком запоздалому сожалению.