Медичи. Крестные отцы Ренессанса

Флоренция, воскресенье 26 апреля 1478 года, с башен, нависающих над крышами домов, доносится колокольный звон. Лоренцо Великолепный в окружении приближенных лиц направляется сквозь празднично одетую толпу горожан к собору Санта-Мария дель Фьоре.

Двадцатидевятилетний Лоренцо — глава семейства Медичи, которое, вместе со своими союзниками, с опорой на мощную политическую машину и соблюдением внешних форм республиканской демократии, безраздельно правит Флоренцией. Здесь, в самом развитом из итальянских городов со всем его богатством и расточительностью, средневековый богобоязненный мир постепенно уступает дорогу новому, уверенному в себе гуманизму. Банк Медичи уже успел стать самым преуспевающим и уважаемым финансовым учреждением Европы, с отделениями и представителями в крупнейших коммерческих центрах, от Лондона до Венеции. Даже недавняя потеря весьма выгодного папского заказа, доставшегося флорентийским соперникам Медичи, семейству Пацци, была не страшнее комариного укуса; доходы от банка Медичи превратили Флоренцию в одно из архитектурных и вообще культурных чудес Европы, давая семейству возможность приглашать на работу таких художников, как Донателло, Боттичелли и Леонардо да Винчи. Но даже в кругу гениев подобного калибра именно Лоренцо воплощает сам дух нового гуманизма — гуманизма эпохи Ренессанса. Не зря все называют его Il magnifico — Великолепный; это флорентийский князь во всем, кроме имени, и последователи жаждут заполучить его в качестве крестного отца своим первенцам мужского пола. Сам Лоренцо рассматривает свою власть как празднество: людям дарят фестивали и карнавалы. Заказывая произведения искусства, Лоренцо демонстрирует очевидно эстетический вкус; он понимает художников, которых привлекает ко двору, побуждает их добиваться совершенства, развивая именно свои лучшие качества, — и они платят ему уважением как равному в вопросах искусства. Сам он — состоявшийся музыкант, спортсмен и фехтовальщик; он недурно продвинут в философии и вскоре завоюет репутацию одного из лучших итальянских поэтов своего времени; при всем при том, однако же, Лоренцо гордится тем, что он — человек из народа: одевается куда скромнее большинства флорентийских вельмож. Да и вид у Лоренцо, если оставить в стороне некую окружающую его ауру, намекающую на внутреннюю силу, довольно невзрачный. Самый известный из его портретов — бюст из цветной терракоты работы Верроккьо — изображает на удивление угрюмую фигуру с грубыми чертами лица: удлиненный, как у всех Медичи, нос, выдающаяся нижняя челюсть, глаза с тяжелыми веками, большой, но почему-то совершенно не чувственный с тонкими губами рот. Нелегко угадать за этими застывшими чертами исключительную личность, хотя, бесспорно, одушевленные его внутренней силой, они излучают тот магнетизм, который делал его столь привлекательным в глазах женщин и одновременно не только не оставлял равнодушными, но вызывал восхищение философов, художников, даже и простых людей.

Под звон колоколов Лоренцо и его свита доходят до конца виа Ларга и направляются к кафедральной площади. Прямо перед ними плывет в сторону неба купол, созданный гением Брунеллески, — самое, быть может, выдающееся архитектурное сооружение раннего европейского Возрождения, уступающее только римскому Пантеону, который был построен за тысячу лет до того: лишь сейчас Европа начинает приближаться к величию собственного прошлого. Лоренцо и его друзья входят под прохладные сумрачные своды собора.