Мастер проклятий

Дождь шел второй день, и, похоже, конца ему не предвиделось. Мало найдется любителей такой погоды, и я в их число не вхожу, однако именно сейчас он был очень кстати. Даже вездесущие жандармы предпочитали держаться в тепле, и не слишком-то стремились выбираться наружу, чтобы исполнять свои обязанности. Да и прочие, слишком внимательные личности оставались верны крыше над головой. Шансы, что моя вылазка в квартал благонадежных увенчается успехом, оставались достаточно велики. Мне вообще в тот день везло. Сначала доминус Лонги, мой работодатель, ухитрился подхватить простуду и остался дома. Большая удача — можно было спокойно выполнять задания, которых он надавал перед тем, как отправиться в постель, вместо того, чтобы бестолково носиться по мастерской, хватаясь то за одно дело и тут же бросая его в угоду очередному капризу хозяина. Второй удачей на сегодняшний день стало то, что в оружейную лавку неожиданно заявился богатый покупатель. Довольный возможностью избежать общения со склочным мастером, он даже расщедрился на богатые чаевые, которые оказались очень кстати — целый серебряный сестерций. Настоящее состояние для меня, а для этого господина, судя по камзолу, расшитому золотыми нитями, всего лишь мелкая монета. Да и заказ — изукрашенный серебряной гравировкой револьвер, стоил десять золотых, так что один серебряный в сравнении с таким кладом действительно терялся. Мать который месяц не могла найти работу, и тех грошей, что я получал в мастерской оружейника, едва хватало, чтобы протянуть до получки. А тут еще отец во время случайной подработки сломал руку. На то, чтобы купить гипс и бинты ушел весь остаток заработанного нами за прошлый месяц, до очередной получки оставалась еще неделя, и вот уже два дня мы питались тем, что мне удавалось сохранить во время обеда. Я с тревогой смотрел на переглядывания отца с матерью, боясь вот-вот услышать, что отец отправляется к чистым, и с отчаянием понимал — так и будет. Серебряная лира, которую на черном рынке можно было сменять на эквивалент моего трехмесячного заработка ассигнациями, могла отодвинуть это нежеланное событие на неопределенное время.

Вот только ее нужно было еще донести до дома, а до того — поменять на те самые ассигнации. Увы, расплатиться где-нибудь серебром для таких, как я невозможно. С некоторых пор монеты из благородного металла запрещены к хождению среди неблагонадежных. Тех, кто до сих пор не отрекся от старых богов. Точнее, официального запрета нет, вот только вздумай я прийти в лавку или, тем более, в банк с серебром, продавец тут же поинтересуется — а где ты, дорогой язычник, ее взял? Хорошо, если просто отберет, а то ведь и жандармов может вызвать. Все потому, что такие, как мы могут работать только в официально разрешенных местах, и только под началом благонадежных граждан империи. И платят там, как нетрудно догадаться, бумагой, которая с некоторых пор стала стремительно дешеветь.

Нет, монету следует обменять, благо я знаю, где это можно сделать. Меняла никогда не обманывает, да и курс у него чуть выше официального — даже для таких, как я. Проблема только в том, что возле лавки менялы постоянно ошиваются те, кто всегда готов избавить ближнего от излишних материальных благ. Так что дождь — это хорошо.

Порыв ветра заставил вывеску, раскачивавшуюся на цепях, противно скрипнуть. Я зябко поежился, поплотнее запахнул старый отцовский плащ, накинутый прямо поверх рабочей одежды, да поглубже натянул на уши видавший виды котелок. В двадцатый уже раз, наверное, с тех пор как я наблюдаю за входом в «Ломбард Франсиско Понсе». Очень многих эта неприметная лавка, расположившаяся на первом этаже обычной инсулы[1], спасла от голодной смерти. Сюда можно было принести почти любые ценности, и при этом знать, что их примут по относительно справедливой цене. Не в ущерб владельцу лавки, конечно. Даже если бы доминус Франсиско Понсе ограничивался только официальными заработками, его предприятие не пошло бы ко дну, но он, кроме всего прочего, оказывает помощь государству, предоставляя населению услуги обмена. Конечно, государство об этом не знает, ведь Франсиско предпочитает не афишировать свой добровольный труд. Такой уж он скромный, этот доминус, и все язычники, остающиеся в городе, очень ему за это благодарны. Ходят слухи, что некоторым из нас он помогает безвозмездно, просто из сочувствия к в одночасье ставшими неблагонадежными согражданам. В меру своих возможностей, конечно, и нечасто. Все равно такая благотворительность не может не вызывать уважения — по нынешним временам опасно даже просто проявлять теплые чувства к язычникам. Запросто можно самому оказаться среди них, лишиться всего имущества, и значительной части гражданских прав.