Мама, папа, я и Перестройка

Вечером мать позвонила мне и сообщила о смерти деда.

— Бедненький… Всю жизнь работал, — прорыдала она в трубку. — Света белого не видел… И всё ради семьи, ради единственного внука…

Последнее время сам по себе голос матери вызывал у меня рефлекторное чувство вины, как свет лампочки — отделение желудочного сока у собаки Павлова. Но сейчас это был просто выстрел в сердце. Я мгновенно возненавидел себя за то, что недостаточно ценил деда, недостаточно проводил с ним времени, недостаточно внимательно выслушивал пересказы любимых им книжек про попаданцев… Не принёс деду арбуз в этом году. Не купил новый планшет, хоть собирался. Не сумел уговорить его обследоваться вовремя. И, главное, не мог теперь исправить ничего уже!

— Обои собирались переклеить, — добавляла мать, тем временем. — Ждали-ждали, когда ты поможешь… Да так дед и не дождался! И правнуков тоже не дождался. А ведь он так мечтал о них!

Что и говорить, в вопросе производства правнуков я оказался просто полным бездарем. В свои сорок лет ни разу не женился. Даже серьёзные отношения у меня были всего одни-единственные: с Иркой Поляковой из соседнего подъезда. Одно время мы с ней даже жили вместе, но не заладилось. Ирка была слишком уж повёрнута на своей внешности: видимо, насмотревшись глянцевых журналов, она без конца говорила о том, что должна похудеть, садилась на «пэпэ», потом срывалась, потом снова начинала, а заодно принималась ещё морить голодом и меня — типа для профилактики. Ещё хуже было то, что её загоны по поводу своего тела распространялись на нашу интимную жизнь: находиться при мне голой Ирка не могла категорически, да и вообще была в сексе удручающе стеснительной. Впрочем, я и сам-то не сказать, чтобы гигант… Но это я понял уже много позже, когда мы расстались. А тогда поначалу надеялся, что найду кого-нибудь получше. Потом с удивлением обнаружил, что очередь из девчонок ко мне не строится, потом пробавлялся случайными связями, потом загрустил, а потом и забил на всё это, придя к выводу, что никакая женщина не сравнится с правильно подобранной кинолентой из интернетика и своей родной рукой… Так что в этом плане я и правда всех подвёл.

— Я, наверно, тоже уже внуков не дождусь, — расходилась мать больше и больше. — У Наташки Супруновой уже двое… У Гали уже старший в школу пошёл… Да вон, твоя сестра, уж на что непутёвая, тоже родит через месяц! Будет внук у Кольки… Одна я вечно последняя, брошенная и ненужная никому!

Моей сестрой, отчего-то избегая её имени, мать называла Юлю — дочь моего отца от второго брака. Развелись родители в девяносто первом году, в последние месяцы жизни СССР. Юлька родилась уже в новой России, в девяносто третьем, то есть, была меня младше на десять лет. Думаю, мать раздражало то, что вторая семья у отца получилась удачней, чем первая: жили они до сих пор, не скандалили (по крайней мере, Юлька так рассказывала), да и в материальном плане, похоже, были довольны. Правда, пришло это довольство далеко не сразу: за полгода до развода с матерью отца сократили со старой работы, и несколько лет он, инженер с красным дипломом, вынужден был то наниматься на сбор апельсинов в какие-то тёплые края, то делать за деньги ремонты, то писать курсовые оболтусам, то ходить по центру города с рекламой подозрительной конторы по сбору ваучеров, кинувшей в итоге и его тоже… Лишь в конце девяностых он с приятелем решился открыть небольшую фирму, занимавшуюся сборкой и ремонтом компьютеров и оргтехники. Теперь эта фирма переросла в интернет-магазин — не самый раскрученный, но приносящий достаточный доход для того, чтобы досрочно выплатить ипотеку за трёшку, а теперь ещё и Юльке взять квартиру в новостройке… Я же после того, как мать переехала к деду, чтобы за ним ухаживать, жил всё в той же однушке, куда меня сорок лет назад принесли из роддома, и даже не помышлял о ремонте.

— И вовсе ты не ненужная, — ответил я матери то, что она, очевидно, хотела услышать.

— Да речь сейчас вообще не обо мне! Ты, что, не понимаешь?!

— Ну ты же сама начала…

— Не цепляйся к словам!.. Ох… Да что там… Тебе ж говорить бесполезно! Для тебя деда давно не существовало! Есть он, нет ли — всё равно!