Маленький трактат о лягушке и лягушатнике

С самого утра, порой задерживаясь до ночи, он просиживал в своей лаборатории — маленькой полуподвальной комнате, где зимой было слишком холодно, а летом душно. Эта комната за последние пять лет стала более родной ему, чем его одинокая холостяцкая квартира. Там было пусто, неуютно, только телевизор оживлял ее своими плоскими тенями и голосами, а здесь, в лаборатории, весь день, особенно ближе к вечеру, заливались, пели лягушки, словно в родной луже под июльской луной.

Начав свою работу, он сразу же избрал лягушек. Материал, проверенный веками, благодатный и неприхотливый, словно бы специально был создан для физиологии. Лягушек он любил той корыстной любовью, какой любят скот. Оборудовав для них террариумы с подогревом, он впервые нарушил бытовавшие в институте правила, по которым лягушек держали в эмалированных ведрах, навалом, отчего они гибли десятками. Своим нововведением он не столько доказал любовь к животным, сколько практицизм и бережливость. Для его опытов требовалось слишком много лягушек.

Скоро его лабораторию прозвали «лягушатником» и его самого за глаза называли тоже Лягушатником, хотя у него было нормальное имя — Вадим. Он знал об этом и не слишком обижался, потому что и сам называл себя этим прозвищем. Лягушатник так Лягушатник, ничуть не хуже какой-нибудь Анкилостомы, получившей эту кличку от студентов.

Сам Лягушатник уважал своих подопечных. Они нравились ему за неприхотливость, живучесть, и порой он ловил себя на жалости к их мукам. Но их смерть превращалась в колонки цифр, таблицы, графики, стройные выводы, обещавшие близкое завершение интересной работы. Своей смертью они хоть немного, но отодвигали смерть людей, больных неизлечимой болезнью. Собственно, вся работа и была направлена на поиски новой закономерности в физиологии живого организма. Жизнь — это и объединяло человека и лягушку.

В соседней лаборатории работала Анкилостома. Звали ее так из-за привычки наклонять голову влево, что в сознании студентов ассоциировалось с внешним видом червя кривоголовки, по латыни — анкилостома. Несколько ободранных дворняжек отдавали ей свой желудочный сок, сочившийся из фистул в животе. В глубине души она была честолюбивой и, кажется, уже получила какие-то результаты, идущие вразрез с теорией, с помощью которой еще пытались объяснить всю физиологию.

Когда у нее удавался опыт, она приходила в лабораторию Лягушатника, садилась за его спиной и молча, с улыбкой наблюдала за его работой. Ей хотелось сразу же похвастаться, но она тянула время, болтала о пустяках и так и не говорила о главном: удивление и признание одного Лягушатника было слишком малой платой за ее работу.

Давным-давно, еще в студенческие годы, Вадим жил в общежитии, Алла — у родителей. Он приходил к ней каждый вечер, пил чай с вареньем, потом они уходили в комнату, сплошь забитую книгами ее отца, чтобы готовиться к занятиям, но сами сидели, разговаривали, ссорились и целовались и, наверное, были влюблены друг в друга.

Они и в СНО ходили вместе со второго курса. После окончания института Аллу сразу же оставили на кафедре, а Вадим поехал по направлению в район, работать врачом, где и застрял на три года. Тогда они едва не поженились, и если бы это случилось, то им бы пришлось ехать вместе. Алла предпочла науку и городскую квартиру, и Вадим рассердился, наговорил ей кучу резкостей, она тоже не осталась в долгу, и они расстались. Сначала он переживал, но потом рассудил, что в общем-то это к лучшему, что хорошей жены из Аллы все равно не получилось бы, и уж если рвать, то сразу. В маленьком районном городке он продолжал свои опыты. Не хватало реактивов и оборудования, литературы и помещения, но он был упорен и через три года, написав статью, послал ее в институт, на кафедру физиологии, где о нем помнили, и вскоре пригласили работать к себе.

Там он встретил Аллу. Встреча их была не слишком холодной; казалось, все между ними забыто, все потеряно и начинать сначала уже никому не хотелось. Она так и не вышла замуж, да и он не женился, а пожив недолго в общежитии, получил квартиру, обставил ее, как уж пришлось, и ушел с головой в работу. Кандидатские диссертации они защитили почти одновременно, на общем банкете сидели рядом, он вывел ее за руку из зала и хотел было сказать ей, что вот и мечты их исполнились, и годы проходят, и стареют они, и много еще всякого, но так ничего и не сказал, а просто стоял, курил, отшучивался, посмеивался над ее привычкой наклонять голову к плечу, хотя и знал, что это из-за болезни, перенесенной в детстве. Она тоже язвила, хотя, быть может, и ей хотелось сказать что-нибудь ласковое и простое.

Отношения у них установились дружеские, но с постоянным подтруниванием друг над другом, с намеками, шутками, понятными лишь им двоим.