Люди кораблей

Дубах вел энтокар в седьмом — скоростном — горизонте, выжимая из машины все, что она могла дать. Не то чтобы он так уж торопился или был завзятым гонщиком; пожалуй, нельзя было и сказать, что скорость доставляла ему удовольствие; не было это и привычкой — в обычном понимании слова; просто скорость казалась ему необходимой и естественной — как ровное дыхание, например. Как только комплекс Транспортного Совета оказался прямо под ним, Дубах улучил момент, когда между ним и посадочной площадкой в потоке энтокаров, вибропланов и гравитров открылось «окно», и, не снижая скорости, бросил аппарат вниз, затормозив лишь перед самым соприкосновением с пластолитовым покрытием.

Едва он открыл дверцу, на него ударом обрушилась волна жаркого, влажного, не по-утреннему парного воздуха, от чего все тело сразу же покрылось липким потом: это февраль — самый тяжелый месяц в низких широтах Ксении. К нему трудно привыкнуть, даже прожив здесь больше сорока лет. Недаром на одном из древних языков Ксения значит «чужая»… Дубах провел по лицу тыльной стороной ладони и вышел из машины. Проходивший мимо Тероян из отдела индивидуального транспорта замедлил шаг.

— Доброе утро, Тудор! Мастерская, скажу я вам, была посадка. Виртуозная. В старину нечто подобное именовали «адмиральским подходом»…

— Спасибо, Гайк. — Дубах улыбнулся. — А раз уж вы заговорили об этом, попробуйте прикинуть, как организовать систему «окон» над всеми посадочными площадками. Чтобы не приходилось выбирать момент, когда под тобой никого нет: утомительно это, да и не слишком надежно, всегда кто-то может неожиданно выскочить прямо на тебя.

Гайк вздохнул: вечно Дубах сразу же переводит разговор на деловые темы…

— Хорошо, — сказал он. — Прикинем.

— И завтра скажите мне результат.

Тероян только молча кивнул.

В холле было прохладно и чуть горьковато пахло цветами вьющихся по стенам саксаукарий. Тероян свернул налево, к лифту, а Дубах подошел к шкафу продуктопровода, привычным движением набрал заказ, затем открыл дверцу и вынул высокий заиндевелый стакан. От первого же глотка заломило зубы. Тогда он повернулся и, продолжая понемножку отхлебывать грейпфрутовый сок, посмотрел на глобус.

Глобус был огромен, не меньше шести-семи метров в диаметре. Он свободно парил в воздухе посреди холла и медленно вращался, играя яркими красками. Последнее, впрочем, не совсем верно: сам глобус был блеклый, почти бесцветный, контурный; слабым коричневато-зеленоватым тоном были подняты оба ксенийских материка, да чуть голубели пространства океанов. И на этом бледном фоне чистыми, броскими красками были нанесены все линии транспортных трасс и основных потоков. Морские — редкие маршруты пассажирских лайнеров и прогулочных яхт и жирные синие линии сухогрузов и танкеров, ибо море все еще остается самым экономичным путем перевозки несрочных крупнотоннажных грузов. Сухопутные — тонкие красные линии ТВП-трасс, двойные черные полосы трансконтинентальных экспрессов, пунктиры карвейров и штрих-пунктиры метрополитенов. В воздухе вокруг глобуса переплетались маршруты дирижаблей и стратопланов, крутые кривые суборбитальников и обрывающиеся в полутора метрах от поверхности гиперболы космических линий, стягивающиеся к двум космодромам планеты, напоминая какие-то фантастические кусты. В целом все это походило на муляж нервной или кровеносной системы какого-то фантастического животного. Да оно и было, в сущности, живым организмом, сложным, непослушным порой, — хотя и редко, очень редко, — организмом, мозг которого размещался здесь, в комплексе Транспортного Совета.

Конечно, системе этой было далеко до глобальности: наземные трассы покрывали только Эрийский материк, оставляя Пасифиду нетронутой — за исключением узкой прибрежной полосы на востоке. Морские линии тоже соединяли лишь порты Эрии, выбросив в океан всего два уса — к Архипелагу и к Восточному берегу Пасифиды. Естественно: ведь Ксения всего лишь второй век обживается Человечеством и население ее составляет еще только полмиллиарда…

Дубах допил сок, бросил стакан в утилизатор и в последний раз взглянул на глобус. Пусть системе этой далеко до совершенства, но она живет, растет, развивается, — а в этом и его жизнь, жизнь координатора Транспортного Совета Тудора Дубаха.

По дороге к себе он заглянул в диспетчерскую Звездного Флота, где юный Гаральд Свердлуф, навалившись грудью на стол, отмечал положение кораблей большого каботажа.

— Доброе утро, Гаральд!

— Доброе утро, координатор, — откликнулся тот.