Любой каприз за вашу душу. Нью-Йорк

Он снова уходил.

Я бежала за ним по улицам ЛА, по залам торгового центра, по коридорам чужих квартир и Гнесинского училища, по лабиринтам московских дворов и бостонских автомастерских. Я звала его, задыхаясь от отчаяния. Мне хотелось взлететь, но мои ноги не могли оторваться от болота, в которое превратился асфальт. Я рвалась за ним, кричала и плакала, но он не слышал.

И не оборачивался.

А потом я вдруг оказалась в «Зажигалке», полной народу, и откуда-то знала: он тут. Сидит у стойки, ждет меня. И ему ни в коем случае нельзя оборачиваться.

Под ногами по-прежнему было вязкое болото, и такая же вязкая тишина висела в низком мрачном зале, совершенно не похожем на реальную «Зажигалку», но в то же время это была она.

Я знала, что это «Зажигалка» и знала, что мне снится кошмар. Но проснуться не могла и не хотела, потому что мне непременно надо было его догнать.

Здесь, сейчас.

И я шла, спотыкаясь и увязая, бесконечные километры от двери до стойки, видя только гриву черных волос и обтянутую белой майкой-алкоголичкой спину.

Дождись меня. Не оборачивайся. Пожалуйста!

На этот раз все будет хорошо, непременно будет! Только дождись!..

Он смотрел на меня через зеркало, через десятки зеркал – за стойкой, на стенах, на потолке. Улыбался мне такой знакомой кривоватой и нежной улыбкой, на его глазах снова была повязка, и в то же время ее не было.

– Мадонна, – громко, на всю крохотную вселенную моего сна, шепнул он, когда я оказалась рядом, за его спиной, и коснулась ладонью колючей щеки.

Болото под ногами пропало, стало легко и светло до звона, и я точно знала: все получилось. На этот раз он не окажется геем и не превратится в козла, не сбежит и не наорет на меня, в его глазах не будет разочарования или ненависти. Все получилось. Он здесь, со мной, видит меня… меня, не маску! Прижимает меня к себе, целует – его руки, его губы повсюду, мне жарко и сладко от касания его обнаженной кожи, он громкого биения его сердца, от его дыхания у моего виска…

– Бонни, – выдохнула я, вплетая руку в его волосы, и потерлась ягодицами о его твердый член. – Мой Бонни!..

Почему-то мои пальцы соскользнули, словно привычная черная грива вдруг стала короткой, но мне было не до того.

– Я люблю тебя, моя Роуз, – выдохнул он мне в затылок и с низким стоном вошел в меня, накрыл ладонью грудь, и все стало совсем хорошо и правильно. Мой Бонни со мной, любит меня и никуда больше не денется.

В его руках я выгибалась, чтобы еще ближе, еще глубже и полнее. Стонала – мой Бонни, люблю тебя, люблю!... Сжимала его запястье под свое щекой, терлась о него лицом, и, заведя руку за спину, гладила ладонью его напряженное, ритмично двигающееся бедро.

– Еще, Бонни, еще, да, прошу тебя!..

– Роуз… – хрипло и низко простонал он, вбился в меня особенно сильно, и меня накрыло ослепительно жаркой волной, смыло, унесло, и единственным во всем мире остался он, мой Бонни, обнимающий меня, шепчущий на ухо: – Моя маленькая колючка, люблю тебя.

«Колючка? Почему колючка? Что-то тут не то…» – зашевелились ленивые мысли.

Мне было слишком хорошо в его объятиях, с ним внутри меня, чтобы думать. Особенно когда он вот так ведет ладонью по моей груди, по животу, останавливает руку между моих ног и прижимает к себе. Только невнятно стонать от удовольствия и прогибаться под его рукой, гладить его пальцы – сильные, ласковые, чуткие.

Боже, как хорошо!.. Так хорошо, что совершенно не хочется открывать глаза и вспоминать, что…

Что я в Нью-Йорке. И во мне сейчас не Бонни, потому что Бонни остался в ЛА.

Я машинально распахнула глаза, глянула на руку, на которой лежала щекой. Мощную, с длинными ухоженными пальцами, покрытую светлыми, почти золотистыми волосками. И, замерев, подняла взгляд – к зеркалу напротив постели. Широкой, чертовски удобной, застеленной тончайшим белым льном, незнакомой постели.

В зеркале отражалась я – голая, раскрасневшаяся, довольная, как наблудившая кошка, и милорд Кей. Его лица я не видела за собственной головой, только руки, и плечо, и голую ногу между своих ног. Невероятно эротично. И красиво. И да, он на самом деле еще лучше, чем я когда-то мечтала, слушая храп Кобылевского и пытаясь понять, что же со мной не так и чего же мне не хватает, что в постели с мужем, сразу после секса, я думаю о совершенно постороннем мужчине.

Со мной снова что-то не так.

Я в постели с Кеем, мне хорошо до сумасшествия, но снится-то мне Бонни. И самое ужасное – я называла Кея чужим именем. Это сейчас, пока он расслаблен после оргазма, ему может быть все равно. Но через пару минут…

Боже, почему я такая дура, а? Ни один мужчина не простит такого наплевательства в душу. Самолюбие – самый нежный и ранимый мужской орган. И я в первую же ночь… то есть утро… черт! Первое утро вместе, и я уже обидела его…