Львиное Сердце

Он возвращался. Мелкий дождь моросил целый день, и даже густые кроны вековых деревьев Девонширского леса не могли полностью спрятать одинокого всадника от назойливых капель. Уже наступила осень. Как давно его не было на родной земле! Тем приятнее было сейчас видеть любимые поля и равнины, вдыхать запах прелых листьев и высохшей травы, каждую минуту ощущать состояние беспокойства и ликования: он дома! Хотя до родового замка была ещё неделя пути, но всё равно, Англия уже была его домом.

Но попасть теперь в этот дом было непросто. Уж слишком долго он задержался в пути, в своих бесконечных странствиях, полных опасности. На родине он отсутствовал долго, почти пять лет, его подданные научились уже обходиться и без него. К тому же посланный им три месяца назад гонец, его друг и лекарь, Вильям Брет, обратно не вернулся. В рыбацкой хижине недалеко от Топшема почти месяц он ждал отряда, который должен был сопроводить его в Ноттингем, но отряд так и не пришел. Устав ждать и махнув рукой на все предостережения, о которых в последнем письме увещевала его мать, не страшась ищеек и тайных агентов родного брата, он тронулся в путь.

Он возвращался один. Без многотысячного войска, без свиты, без денег, без гроба Господнего, за которым, дав клятву Священной церкви и Богу, отправился в далёкие земли, оставив трон, Англию и свой народ. В последнем сражении он получил тяжелое ранение, и если бы не самоотверженное ухаживание Вильяма, то и возвращаться было бы некому. Палестина могла стать последним его пристанищем, как для многих рыцарей, которых он повёл в третий крестовый поход. Будь проклят тот день, когда папа Климент воззвал к отмщению и призвал всех рыцарей освободить Иерусалим от неверных, спасти гроб Господень и покорить Палестину! А ему, как благочестивому христианскому королю, довелось принять крест и вести своих отважных воинов в далёкую неизвестную страну. Разве мог он тогда предположить, что всё так закончится? Теперь он был один, и по всему было ясно, что на родине его не ждали. Пройдя через столько испытаний в чужой стране, было бы глупостью умереть от руки предателя на своей земле. Глупостью, неподобающей королю!

Он пробирался ночью. Конь уже не выдерживал длительного перехода, припадал на переднюю правую ногу и тяжело хрипел. Делая длительные остановки, он давал коню отдых, надеясь, что тот не издохнет посредине пути и не оставит его пешим на полдороге. Конечно, можно было сменить коня на первой же деревенской ярмарке, но это было опасно. Он мог привлечь чьё-либо внимание, и тогда его присутствие открылось бы преждевременно. Это не входило в его планы.

В конце третьего дня, он понял, что сбился с пути. Целый день он ехал по лесной тропе, надеясь, что она выведет его на хорошую разъезженную дорогу. Ему нужно было узнать, в каком направлении следовать дальше, встретить хотя бы одного путника. Но никто не попадался ему на тропе, ни одна живая душа не промелькнула в густой чаще. Дождь был последним испытанием на его пути. От сырости опять стала мучить лихорадка и боль от старой раны пронизывала всю левую сторону тела. Хотя доспехи ещё помогали рыцарю держать осанку, но он уже чувствовал приближение той минуты, когда может потерять сознание и просто свалиться с коня на землю. Нужно было поскорее найти более сухое место для ночлега, может быть, большое поваленное дерево или стог сена на равнине. Но те поля, которые попадались ему, были вычищены до последней травинки. Страх перед голодной зимой заставлял крестьян убирать с полей даже жалкие остатки подгнившего сена пригодного для скота. Уже ближе к вечеру, пробираясь охотничьими тропами вдоль ручья, краем глаза он увидел в глубине леса то, что напоминало шалаш или пристанище охотника. Направив туда своего коня, путник думал только об одном: чтобы там никого не оказалось, и он мог спокойно переждать дождь и отдохнуть от длительного путешествия.

Подъехав к шалашу, всадник с большим трудом слез с коня и осмотрелся. Под огромным раскидистым дубом, ветви которого защищали от дождя, он привязал поводья и нежно погладил по загривку верного друга. Тихое ржание было ему ответом. Зажав в руке острый клинок, так, на всякий случай, рыцарь подошёл к шалашу. То, что он услышал, удивило его. Из шалаша сквозь шум дождя доносился плач, а вернее, заунывное завывание, которое сливалось со звуками дождя, и поэтому невозможно было сразу разобрать, кому принадлежал этот плач: или ребенку, или женщине.

Рыцарь в замешательстве остановился у входа в шалаш, потом решительно раздвинул ветки. Плач тут же оборвался, и что-то серое метнулось в дальний угол и тихо там притаилось. Рыцарь подождал, пока его глаза привыкли к темноте, и шагнул вовнутрь, но зацепившись за выступающий корень, не удержал равновесие и повалился на бок. Острая боль пронзила спину. Не сдержавшись, он вскрикнул, дважды упомянув при этом дьявола, и со скрежетом сжал зубы. В углу послышалось сопение и тихий вздох.

– Кто ты? – произнёс рыцарь. – Не бойся меня. Помоги лучше… Ну же, иди сюда…