Ловец акул

Ганди подметил, что зло зависит от добра в том смысле, что те, кто собрался вместе для совершения злодеяний, должны быть преданы друг другу и верить в свое дело.

(Тимоти Снайдер)

Смотрел я такой на спичку и думал: а огонек-то какой будет? Представилось четко, как вспыхнет, хотя я знал — не увижу ни черта. Головка у спички еще не горела, а перед глазами у меня уже был, возник такой язычок мелкий, оранжевый, а потом красный, как кровь.

Но это я еще не зажег спичку, это я еще думал: поживу на свете минутку.

Чего это я тогда медлил? А не медлил бы, ничего б и не случилось, ни хорошего, ни плохого. Я глянул в окно, но мне оттуда как будто нихуя было не видно, заволокло все молочной пленкой такой, ни деревьев, ни дорожек, а какой-то только туман.

Ну, мне так все и представлялось про мою жизнь. Я поэтому и откинуться-то хотел, по этой самой причине.

Дышать, я думал, стало тяжело, хотя вроде бы это чушь все про то, что от газа тяжело дышать. Как от газа умирают? Я не знал. По-тихому, вроде. Вон баба, соседка бывшая соседки нынешней, или кто там, она голову в духовку заснула, но это ж надо умереть раком, в этом какая-то обида есть на мир.

Ну а я думал: умру с огоньком. И когда я об этом думал, меня на такое ха-ха пробивало вообще. То есть, надо понимать: я прям с огоньком этим и умру, как только он загорится.

Хотел я, чтоб рвануло-то? Да не без этого. Ну вот, если так подумать, мне восемнадцать лет было, да? И понимал я: молодым умру, и ничего от меня не останется, и никто не вспомнит, какой там Вася Юдин жил на этой Земле, и когда. Тем более, так-то если, есть же в мире Василий Юдин и поприличнее, это наверняка. Вот он лекарство там изобретет от рака и всякого такого, будет гордый сын человеческий, а я кто? Да я никто, я стану кусочком земли, про который все тоже забудут, и пройдет тысяча лет, и сто тысяч лет, и тут инопланетяне уже ссать будут на могиле моей, а где же эта моя мелкая, крошечная даже, жизнь? Что она принесла?

Вот я как бы рассудил (это из-за винта, может), что ничего хорошего я привнести в мир не могу, я в этом плох был со школы. Не, я как бы маленький был, я поделки всякие делал из шишек и пластилина, но тупо было бы соорудить ежа такого перед смертью лбу здоровому. Типа на, цените потомки. Да и потомки-то какие? Ну разве что Юречка найдет себе какую-нибудь бабцу с нервами крепкими и сердцем мягким, да и то не мои это будут потомки.

Ну и короче, про что я подумал-то? Я подумал: взорву тогда квартиру.

Ненавижу, подумал, себя, Господи, это беда, умереть хочу страшно, но вот еще соседи мне тоже не нравятся, а нравится мне, знаете, вот размах. Мысли размах, идеи. Вот я убью себя, но это будет такая новость восемьдесят шестого, комсомолки будут плакать, комсомольцы мужественно держаться, Юречка утрет слезы единственной рукой, гробы, гробы, гробы, а главное — никакого Васи.

Вот чего я хотел.

Ну лады, это все такие терзания у меня внутри, типа жизнь головы моей, сердца, там, моего, чушь всякая и не интересно вообще. А что случилось-то, Васька? Это меня, короче, Бог спросит. И тут я такой расскажу историю, она будет простая.

В общем, мы с друзьями винтанулись, но мне не пошло, и такая у меня жизнь оказалась мерзкая, как будто под лупой. Уже лето наступило, и я шел такой, мозги-то отшибло, и всего трясет, шел и вообще не понимал, зачем я здесь. Надо было на квартире оставаться с ними, портвейн плодово-выгодный пить, ждать там, как попустит, но мне вдруг липко стало, и радио орало так, что сердце разрывалось, и, короче, я оттуда почти вывалился. Они мне такие:

— Ты куда, Васька, тебя ж загребут!

А я такой:

— А и ладно! Вот пусть и загребут меня! Пусть что угодно там меня!

А может я даже и этого не сказал, тем более зубы скрежетали так. Тут меня схватило, значит, я домой дойти не мог, исходил наш этот, ПГТ, от края до края. Ну, от винта бывает такое, когда постоять спокойно не можешь, все время идти куда-то надо, делать что-то. Когда по кайфу вмазался, оно и здорово, в носу ковыряешь — и то не зря, великое дело делаешь, ну да.

А тут у меня такая вот стала бессмысленная жизнь, а еще и в жар бросает, а потом в холод, и уже однохуйственно, что там цветет, что там живет, какая-то наоборот бездна черная от всего.

Вот я ходил такой, и мне о бате моем думалось. Батя мой, он себя убил, потому что у меня язык за зубами не держится. Он себя убил, потому что я ему сдуру ляпнул там кое-что. Вот, и я думал: а голова же батя-то! Дело-то хорошее!

Вот где батя, думал я? Согласно официальной доктрине, в пизде батя и больше не страдает. Ну а если страдает (их ж не отпевают даже, самоубийц), то как бы тоже не так уж плохо, зато мамочка ему больше мозг не выносит. Все одно — выиграл батя.