Лизавета. Петля

Милая моя. Милая моя Лизавета.

Егор сидел на ковре перед разложенной доской, плечом чувствуя колени Лизы. Она, задумчиво подперев голову, глядела на фигуры. Пахло от неё, как всегда, летним лугом: васильками, пижмой, прохладной рекой.

Лиза потянулась к ферзю, задев хохолок на Еговорой макушке. Егор дёрнулся, резко оглянулся. Лиза быстро, рассеянно улыбнулась и двинула пешку.

– Шах.

Снова улыбнулась – шире, задорней, лучики разбежались вокруг глаз:

– Мат!

Ежов хмыкнул, скрывая за усмешкой смущение.

– Лиза, – сгребая с доски фигуры, проговорил он. – У меня для вас подарок. Я думаю, это должно понравиться вашей любознательной, пытливой натуре…

Она рассмеялась, опустилась рядом с ним на колени и одёрнула голубую юбку.

– Оставь этот тон, Горик. Я себя чувствую престарелой тётушкой.

Егор, хмурясь, подтянул свой горбатый ранец и вытащил жёлтую, аккуратно подклеенную книгу. «Занимательная комбинаторика» значилось на обложке.

– С днём рождения… Лиза. Желаю здоровья и успеха в личной жизни, – краснея, выговорил Ежов.

– Ух ты! От сердца, поди, отрываешь?

Сделав вид, что не замечает его пунцовых ушей и щёк, Лиза наугад раскрыла «Комбинаторику», провела пальцем по строчке, пошевелила губами. Наконец, выждав время, достаточное, чтобы с Егорова лица схлынула краска, подняла голову:

– Спасибо, Горик. Это чудесный подарок. Вот только… ты не обижайся, ладно? У меня такая книга была в выпускном классе. Оставь, тебе больше пригодится. А я, – Лиза торопливо полезла в сумочку, – я тебе напишу название другой книги. Очень хорошей. Если нравится «Комбинаторика», то и эта придётся по душе.

Чувствуя в носу предательскую щекотку, Егор, не шевелясь, пристально глядел, как Лизина рука выводит на нежно-зелёном листе записной книжки: «Криптография».

– За этой наукой будущее. Попроси отца, чтобы заехал к Седлецкой, у неё должна быть.

Лиза сложила бумажку вдвое и протянула Егору. Тот осторожно принял лист, коснувшись кончиков прохладных, длинных лизиных пальцев. Спрятал под манжет. Поздно вечером, когда Лиза уехала, и дом затих, Ежов устроился за столом и вытащил, наконец, заветную бумажку. Криптография как наука в эту минуту интересовала его мало. Зато он долго рассматривал завитки, разорванное колечко у «ф» и сплюснутый кружок у «я», вспоминал, как Лиза водила по листу рукой, подносил его к лицу, вдыхая островатый запах чернил и слабый-слабый, почти уже улетевший аромат черносмородиновых духов.

***

В гимназии дело шло туго, особенно после перевода в старший класс. Призрак осеннего свидания с Лизой осунулся, побледнел, а впереди, до самого лета, разлеглись одни только бесконечные уроки, на которых не было ничего похожего ни на совершенные в своей логике шахматы, ни на загадочные инварианты, ни, тем более, на волшебную, тонкую и коварную, как искусная любовница, криптографию. Эта смелая метафора, в сочетании с мыслями о Лизавете, заставляла Егора краснеть, одёргивать рукава и наглухо застёгивать гимназический мундир.

До апреля, долженствовавшего принести хоть какие-нибудь надежды, оставалось два долгих, тоскливых и грязных месяца. И если март был ярок хотя бы чернотой проталин, то февраль являл собой откровенную слякоть. Егору казалось, что его протягивают сквозь узкий, тугой шланг – так, что сплющивает по всем фронтам и закладывает уши. Несколько раз он порывался написать Лизе и даже обманом выведал у матери адрес. Но всякий раз садясь с этим за стол, Егор поднимал глаза и встречал в стекле своё отражение – вихрастое, вытянутое, со вздёрнутым носом, несимметрично и некрасиво усыпанным веснушками, будто швырнули в лицо горсть подсолнечной шелухи. Коротко и зло фыркая, стыдясь себя, Ежов откладывал бумагу, в которой раз говоря: я объяснюсь с ней в следующую встречу. Непременно.

А чтобы сократить время до этой встречи, он смастерил простенькую, но действенную Сжимку. В первой своей версии Сжимка умела лишь сокращать томительные минуты уроков, но через неделю доработки уже прожёвывала целые дни. Требовалось только, чтобы никто в это время пристально не смотрел, особенно мать: уж она бы заметила и отсутствующий взгляд, и ниточку слюны на подбородке. Сжимка сэкономила Ежову немало часов; будни в гимназии пролетали, как весенние пичуги, а выходные он самозабвенно посвящал криптографии, новым изобретениям и экспериментам.

Но всему приходит конец; сошли и февраль, и март, и рыхлый и грязный снег. На косогоре за домом высыпала мать-и-мачеха, чёрные зимние веснушки на носу порыжели, оповещая о скором солнце, а от полей, из-за далёкой, непаханной ещё полосы, потянуло наконец дымом, васильками, пижмой и пробуждающейся, звенящей рекой.

***