Лихолетье

Больно-то как…

Слова вырывались с натугой, тело буквально скрючило, мускулы свело чудовищным спазмом, от которого на глазах выступили слезы с невольным, хриплым стоном. Хорошо, что не предсмертным — за свои три четверти прожитых века приходилось часто слышать этот хрип, скитаясь с одной войны на другую, и в конечном итоге ставший жертвой последней. Странно, но в последнюю секунду он все же успел увидеть в небе над многострадальным Донецком стремительный росчерк заокеанской ракеты, что тут же попала в булочную, к которой он, ковыляя, медленно подходил, опираясь на трость. Так бы не пошел, но вставные челюсти натерли десны, пришлось их вынуть. А потому перейти исключительно на кашку и хлебный мякиш. Не разжевывать же корку, а тем более грызть сухари, пакет с которыми лежал у него в кухонном буфете. Такие ржаные сухарики только в кипятке размачивать, но лучше в борще — жаль, что младшая сестренка к дочке уехала, с внуками понянчиться на целую неделю. Да оно и понятно — в городе ожидали очередные прилеты «заморских гостинцев», полученных «страной 404» от «великой демократической державы», вся история которой представляла цепь сплошных войн, растянувшихся на два с половиной века. С последующим грабежом стран Нового Света, ставших «банановыми республиками».

Так что пришлось самому потихоньку ковылять до булочной, и то для него к лучшему — не погибла бы сестра вместо него, так как пришла бы туда вовремя, и зашла бы вовнутрь. Она и так потеряла в четырнадцатом году мужа, пятидесятилетнего ополченца, погибшего под Иловайском прямо на его глазах — попали с ним под артналет, прикрывающий бегство бандеровцев из «котла». И ему тогда повезло, а вот зятю нет.

Странно, почему я жив — меня же снесло как пушинку…

Закатил глаза, через плотно прикрытые веки пробивался дневной свет, но яркий, приглушенный, как обычно бывает в плохо освещенном помещении. Память услужливо перевернула как листки календаря, последние кадры. «Росчерк» в небе, и огненная вспышка — и тут его приподняло от земли и отшвырнуло. Сознания не потерял — и успел увидеть взрыв, а в дымной вспышке ошметки, что за секунду до этого были живыми людьми. А потом страшный удар, невыносимая боль, от которого впал в беспамятство.

Счастливец, должен был погибнуть, но в который раз повезло. На Даманском старший лейтенант Стрельников на моих глазах погиб, а ведь себя он «победным» считал — 9 мая родился, как и его сын. А я выжил — вынесли на руках по снегу, а тогда думал хана пришла. И так много раз повторялось в жизни — всегда погибал кто-то другой, а я только ранения получал. Шрамов как на драчливом барбоске скачущих блох, не иначе…

Мыслил про себя, так привычнее — по жизни неразговорчив был, таких молчунами завсегда именуют. Да и «конторская» служба такова, что говорунов на ней не терпят — лучше держать язык за зубами, целее будешь. Да и не дело для чекистов с «громкими» речами выступать, если знаешь, напиши или сообщи, но никогда не выставляй на всеобщее рассмотрение, особенно когда война идет. Последнее дело в такой ситуации устраивать внутренние разборки — они на радость врагам только. Даже если видишь, что руководство неадекватные на первый взгляд решения принимает, все равно нельзя хай поднимать, будто собака брехливая.

Ведь может быть, что ты сам просто не владеешь всей полнотой информации. Не зря говорят, что большое видится на расстоянии. Так что лучше будет, если подождать развития событий, и думать, думать и думать. Не торопиться выносить осуждающих решений, ведь позднее они могут стать оправданием — такое в жизни зачастую бывает.