Лига выдающихся декадентов

Своя крепость с двумя парами бойниц — кабинет в четыре окна. На фундаментах красного дерева сложены из бумажных кирпичиков вавилонские стены, в углах — зиккураты мюнц-кабинетов, хранящие внутри себя клады денариев и тетрадрахм. В центре крепости высится цитадель — несокрушимый письменный стол: на зелёном сукне перемешаны книги, рукописи, записные книжки, картонные карточки, одним словом, — листва, опавшая с мыслящего дерева под названием человек. Единственный комендант здесь, он может выдерживать осаду многие недели, как в тот раз, когда тираж книги арестовали и собратья-журналисты — хотя по какой такой бумажной матери собратья? — бесновались во враждебных редакциях, тщась спровоцировать — на звук, на слово, на дело. Каждое утро из бюро газетных вырезок приходит подборка ругани за день вчерашний. Травля? Всё равно… Успокоительный способ времяпрепровождения — взвешивание коллекционных монет крохотным аптекарским инструментом, занесение значений в каталожную книжицу. Бронзовый римский дуплет Септимия Севера — с него, подаренного, началась коллекция. Ах! Монета укатилась!.. Шмыгнула между средним и безымянным, проворно нырнула под тумбочку стола, но не слышно, чтоб закружилась на месте, звеня, — значит, не выбрала между орлом и решкой, замерла на «гуртике» — ободке, зацепившись верхним краем за пыльный низ ящика. Как убедиться, имела ли место быть необыкновенная случайность или годы сделали хозяина кабинета маловосприимчивым к звону монет? Он становится на колени, чтобы подставить к щели зеркальце. И вправду — римская деньга стоит на ребре. Скрипнула дверь.

— Вася, тут — к тебе! Какая-то девушка. На курсистку не похожа, но и не из простых — интеллигентка.

— Пусть проходит, — откликнулся Василий Васильевич и поспешно взобрался в кресло.

Девушка — чернявенькая, хроменькая, боязливо, даже не прошла, — проникла в кабинет, будто перебежчик из раскинувшегося за крепостными стенами враждебного мира, и замерла, смутившись благообразного старичка, сложившего руки за письменным столом.

— Варенька, душа моя, оставь нас, будь так добра.

Хозяйка исчезла, затворив дверь — не плотно: целомудренный просвет вёл в гостиную.

— Как звать-величать вас? — шутливым голосом задребезжал Василий Васильевич.

— Мариэтта.

— А по батюшке? — умиляется хозяин кабинета.

— Сергеевна.

— Ну, сказывайте, Мариэтта Сергеевна: что за беда? — приподнято продолжил Василий Васильевич.

— Я пришла просить ваших совета и помощи, — выговорила девушка и заложила в складку платочка великоватый для её лица нос: только чёрные полукружья бровей торчали над застиранным ситцем.

— Накрутили себя, навертели! — запричитал Василий Васильевич, семеня вокруг гостьи. — Сюда, поди, покойно шли, перебирали слова заготовленные? Всё вылетело, да? Не убивайтесь вы так!.. Варенька! Будь добра — травяного чаю, китайского!.. Выкладывайте, душенька, что там у вас? Или — кто? — хитро прищурившись, наставил он на девушку лукавый зрачок дьячка, изыскивающего у прижимистого лавочника средства на подновление росписи хилой деревенской церквушки.

— Боря Бугаев, — всхлипнула посетительница.

— Гм-гм. Весьма даровитый молодой человек. Жаль, совсем перестал в нашем кружке бывать. Почитываю его фельетоны в «Весах». А вы-то, конечно, «Симфонии» обожаете?

— Да-да, и стихи Боринькины наизусть знаю.

— Стихи, гм-гм.

Набрав воздуха, Василий Васильевич как бы между прочим поинтересовался:

— А как у Бори нынче обстоят дела с полом?

— Полагаю, обыкновенно, — с небольшой заминкой ответила девушка. — Он по нему ходит. Иногда кувыркается, когда гимнастические этюды представляет.

— Какой вы ещё скромный ребёнок! — сказал ласково Василий Васильевич, кончиком носа однако разочарованно дёрнул. Более не отвлекаясь, вопросил:

— Ну, с чем пожаловали?

— Борю хотят уничтожить!.. — выдохнула девушка.

— Вот так поворот! Кто же — злодей?

— Женщина.

Василий Васильевич важно отвечал:

— Вниманье вашей половины человечества к поэту ожидаемо.

— Минцлова, — пискнула девушка.

— Известная персона. Откуда у вас подозрения по её поводу?

— Обступила Бориньку, в одиночку хороводы вокруг него водит. Чрез неё не пробиться.

— С её габитусом дело немудрёное, — проронил со смешинкой Василий Васильевич.

— Каждую тихую минуту своим визгом конопатит, — с отвращением вспоминала Мариэтта. — До Бориньки теперь не достучаться — забьёт речами.

— И что же он?..

— Беседует с… этой.

Василий Васильевич прищурился:

— А раньше?

— К нам ходил — на ёлку. Письма писал…

— И только-то?

— Ну да.

В немоте и параличе лицевых мышц хозяин вернулся к рабочему столу. Хмыкнул. Сел боком на краешек зеленосуконного поля, одной ногой упираясь в пол, другой — покачивая. Снял пенсне.

— А чего же вы, голубушка, ко мне пришли?