Летописи Танарты

— Идра!.. Идра! Где ты, мать твою!.. — В дупель пьяный здоровенный мужик под пятьдесят, заросший густой сивой бородой до самых глаз свирепо ругался, пытаясь отыскать свою непонятно куда запропастившуюся жену.

Та же в свою очередь забилась в угол деревянного сарая, тщетно пытаясь унять дрожь и дикую боль в животе. Идра была на последнем месяце беременности. А еще Идра была крестьянкой, проживавшей на окраине славной Кортурской империи вместе с мужем-забулдыгой в маленьком покосившемся домике.

Старый Дибр был законченным пьяницей уже довольно давно и ни в какую не желал исправляться. К тому же он обладал изрядно злобным нравом и донельзя тяжелой рукой, так что несчастная девушка частенько оказывалась крепко бита за любую даже малейшую провинность, а то и вовсе без оной.

Вот и сегодня Дибр снова с самого утра добре нарезался самогонкой и начал гонять жену. Причем его не смутило даже то, что она была беременна. Идра, пользуясь опьянением супруга, сумела убежать, но тут как назло ее скрутили сильные схватки внизу живота. Похоже, пришла пора рожать.

Девушка выгнулась дугой и отчаянно закричала. Боль была резкой и сильной, но младенец вышел неожиданно легко. Был он весьма легок даже для новорожденного, однако вроде бы родился здоровым. Наскоро осмотрев ребенка, женщина испуганно сжалась. Дибр как бы сильно не был пьян, не мог не услышать ее крик.

Однако сегодня ей повело дважды. Ее муж был настолько пьян, что по ходу поисков жены запнулся о полено во дворе и рухнул на землю, сильно ударившись головой, отчего тут же вырубился и оглушительно захрапел, так и не найдя свою благоверную.

Большие серые птицы ходят и летают по двору, опасливо подбирая крошки хлеба и прочей еды завалявшейся на земле. Угрюмый худой мальчуган в лохмотьях с грязными темными волосами с длинной седой прядкой пристально наблюдает за ними, сжавшись, словно дикий зверь.

Он не знает названия этих птиц, ему просто очень хочется есть. Не знает он также и своего имени. Он вообще не умеет разговаривать. Потому что не научили. Потому что все время, сколько он себя помнил, он сидел на цепи, словно дворовый пес, ночуя в грязной собачьей конуре.

Воровато, оглянувшись, мальчуган бросил в сторону птиц несколько хлебных крошек. Те, заинтересовавшись угощением, подошли ближе. Еще бросок. Птицы подошли еще ближе… ближе… Росчерк! Фигура паренька метнулась, словно темная тень, схватив худыми, но невероятно цепкими руками одного из голубей.

Тот, было, затрепыхался, но мальчуган одним движением свернул ему голову и скрылся в конуре. Уже там, в безопасности он с наслаждением впился острыми крепкими зубами в шею птицы и начал жадно сосать кровь. А затем, наскоро ощипав перья, разодрал тушу голубя надвое и с наслаждением принялся поедать сырое еще теплое мясо. Ммм, вкуснота…

Сегодня ему повезло. Он не остался голодным, хотя подобное нередко, надо признать, случалось с ним. Папаша Дибр своего отпрыска не кормил вообще. Иногда, правда, его подкармливали соседи, но они сами были бедны и посему не могли дать многого.

Мать же парня умерла вскоре после родов. Дибр не соизволил тогда расщедриться на лекаря, и она померла от внутреннего кровотечения. После этого Дибр хотел, было снова жениться, но никто из женщин в деревни не счел сего кандидата достойным своего внимания, и посему, не достигнув успехов на любовном поприще, он окончательно превратился в никчемного пьяницу.

Мальчуган же рос как дикий зверек. Непонятно как он вообще не помер еще во младенчестве, но чудеса, по всей видимости, все же иногда случаются, и он выжил. Однако, папаша, когда сын более-менее подрос, посадил его на цепь примерно в возрасте трех лет, чтобы тот не мешал ему пить.

Ныне парню было пять, а он до сих пор не умел говорить и даже не имел собственного имени. Однако интеллектом и инстинктами природа явно его не обидела. Звереныш рос, набирался сил, и все чаще пробовал на прочность свою цепь.

Папаша редко заглядывал к нему. Лишь тогда когда был не слишком пьян, и ему требовалось сорвать на ком-нибудь свою злобу. И тогда он бил парня кнутом. Правда, издали, поскольку однажды тот ухитрился вцепиться ему зубами в ногу и разорвать плоть до мяса. И такая злоба была тогда в пятилетнем мальчике, что даже Дибр, бывший далеко не робкого десятка не осмелился более приближаться к нему.

А в свободное время, в те редкие минуты, когда мальчик не был голоден, он смотрел на голубей, летавших по двору. Он мечтал сам стать птицей и улететь прочь из опостылевшей собачьей будки, и вот однажды ощутил, как его тело начало вопреки всем законам гравитации подниматься над землей…

Радость, восторг, упоение… Нет, эти чувства не описать обычными человеческими словами. Нет тех слов, чтобы описать чувства во время полета того, кто изначально был рожден без крыльев. Мальчуган испытал их в полной мере.