Лепестки камелии

Пятый день четвёртой луны

Если эти записки прочтут, я умру.

А именно: меня свяжут и оставят на берегу моря у воды. Возможно во время первого прилива я не захлебнусь, но если дней через пять-шесть не сдохну от голода (от жажды — вряд ли, здесь льёт каждый день), то как пить дать ослабну, и океан меня сожрёт.

Да, здесь любят медленную казнь, особенно за государственные преступления. А уж за самозванство! Я ведь не за кого-нибудь себя выдаю, а за наследника престола, так что…

В общем, если моя тайна откроется, меня не просто убьют, а сначала помучают.

Но так как тут никто не понимает русский, я в безопасности. Хо-хо! Они наверняка решат, что русские буквы — шифр, попытаются его взломать, но, конечно, не смогут, потому что наш великий и могучий очень отличается от того рычащего, мяукающего, а иногда поющего, на котором тут говорят.

Но давайте по порядку. Во-первых, я пишу это, чтобы разобраться, как я дошла до жизни такой. Во-вторых, чтобы не забыть русский, потому что я давно уже ловлю себя на том, что думаю на их тарабарском. А ещё эти записки — попытка хоть с кем-то откровенно поговорить. Именно как я — настоящая я, а не… этот их принц. Пусть и с бумагой. Или с воображаемым собеседником. Боже, как я хочу, чтобы кто-нибудь наконец меня выслушал и помог!

Потому что я и правда влипла.

Началось всё с того, что я проснулась. И так… плохо мне в тот момент было — думала, умру. Я чувствовала себя натуральной развалиной: глаза будто песком засыпаны, ресницы слиплись, веки не поднимаются, в ушах звенит, а грудь словно могильной плитой придавили. Да, очень плохо было.

А стало ещё хуже: звон в ушах ушёл, зато я поняла, что не могу пошевелиться. Нет, меня не разбил паралич, но слабость оказалась такой сильной, что веки разлепить не получалось. Вот так лежала я, не шевелясь, даже дышать нормально не могла — грудь не поднималась. Зато против воли слушала.

Рядом два мужских голоса, один хриплый, другой мягкий, струящийся, как шёлк, вели странный разговор:

Хриплый: — Тайгэн-тюдзё сегодня снова проспорит.

Мягкий: Тише!

Хриплый: Откуда пошёл слух, что принц оживёт? Уже новая луна родилась, а он не… не дышит…

Мягкий: Да помолчи ты! Не наше это дело.

Хриплый: Нет, правда, зачем мы здесь? Может, он уже того? Тогда я бы нашёл занятие поинтереснее, чем всю ночь лбом пол подпирать.

Мягкий (бормочет что-то невнятное).

Хриплый: Да правда, он наверняка уже мертвец. К нему, я слышал, даже врач не приходит. Тогда зачем мы…

Пауза.

Снова Хриплый: А давай посмотрим?

Мягкий (в ужасе): Ума лишился?

Хриплый: Да давай, не трусь. Никого же нет.

Мягкий: Ты давно из провинции? Хочешь обратно в своё захолустье? Я из-за тебя должность терять не собираюсь!

Дальше была возня и бормотание, а я пока осознала, что лежу на чём-то очень твёрдом. Вроде и матрац, но твёрже, чем обычно. Это больница? Если да, то санитары какие-то чудные. Что они говорили про какого-то принца? И как говорили — словно в театре со сцены. Может, это психушка? Да нет, судя по моему состоянию, должна быть реанимация…

А потом меня здорово испугал аккуратный шорох. Если это больница, то кто, спрашивается, может тут красться? Медсестра? Ну-ну.

Шорох приближался.

— Не смей! — простонал вдруг Мягкий.

И тут же в меня невежливо ткнули пальцем. Прямо в лоб. Сильно — синяк точно будет.

Естественно, это здорово придало мне сил. Адреналин окрыляет: я распахнула глаза (какая там слабость!), рывком села и…

Чёрт… Кажется, у меня галлюцинации.

Двое азиатов в кимоно (или как эта их… э-э-э… хламида называется?) бухнулись ниц. Реально. Вот прямо лбы к полу прижали. Вдобавок, трясутся оба и что-то лопочут, я сижу, пытаясь осмотреться, а комната перед глазами плывёт и вращается.

Может, это всё-таки психушка? А я на таблетках? Но как я сюда попала, я же нормальная!

В тот момент это было даже не самой главной проблемой. Куда сильнее хотелось избавиться от мерзкого привкуса горечи во рту.

— Воды, — прохрипела я. То есть, хотела прохрипеть, потому что изо рта вырвалось что-то вроде: — Мицу…

Тут и меня пробрало. Какое ещё «мицу»? Это что вообще?