Лекарство от ностальгии

Когда я был очень юный, то мне приходилось считать каждую копейку; порой не хватало даже на хлеб, и я был вынужден собирать бутылки. Много лет прошло с тех пор. Теперь у меня пентхауз с видом на Центральный Парк в Нью-Йорке. Вилла в историческом квартале Майями, MiMo. Я владелец основного пакета акций южноафриканской компании по добыче алмазов. Но когда становится грустно и одиноко, то я не включаю романтичные и грустные мелодии моей юности, от них только тоскливее становится, я еду в аэропорт, где меня ждёт мой G650 - Gulfstream.

Через восемь часов  полёта  самолёт делает посадку в аэропорту Одессы…

Пока “джет” рулит на стоянку — переодеваюсь. Снимаю Brioni Vanquish за 43 000 долларов, “шузы” от Berluti за 5000 долларов.

Так… потерявшие форму джинсы, клетчатая рубашка, из под которой выглядывает “рябчик”, растоптанные, грязно-зелeные кроссовки. Последний штрих. Я привожу в полный беспорядок причёску, которую обычно делаю в лондонском салоне Rossano i Ferretti. Водитель лимузина, присланного к “Гольфстриму”, то и дело подозрительно оглядывается в мою сторону, но, тем не менее, довозит меня к выходу в город. Протягиваю погранцу свой истрёпанный, с “трызубом”, паспорт.

— Здрастуйте, пане прикордонник, — дуркую я, — в то время, как пограничник с явным отвращением листает испещрённый визами паспорт.

— Звiдки прилетіли?

— З Майямі, Флоріда, пане офіцер. Шестерёнки в голове “сундука” начинают с лязгом обрабатывать информацию.

— З Одеси, до Сполученних Штатів немає прямих рейсів, — проявляет недюжинные географические познания прапорщик.

— А у мене свій літак, товариш, ой пробачте будь ласка, пане офіцер, — я киваю в сторону сверкающего на солнце, как огранённый алмаз, “Гольфстрима”.

— А яхты, такой, как у Абрамовича, у вас, случайно, нет? — ироническим взглядом оценивая мой гардероб, интересуется прапорщик.

— Как у Абрамовича, нет. Моя чуть меньше, — честно отвечаю.

— Проходьте, не затримуйте, громодянин, — швыряет мне мою паспортину пограничник.

По “зелёному коридору” стараюсь по-быстрому миновать “мытныкив”. Но не тут-то было!

— Гражданин, вернитесь. Что везём? Запрещённые к ввозу в страну предметы есть?

— Нічого немає, пане митнику, — продолжаю дурковать на “мові” — Тисяча долярів, та хіба ж це зараз гроші, пане митнику? Та ще ось! — из сумки “Abidass”, купленной в Варшаве, в далёком 1989 году, я достаю пластмассовую, ядовито-зелёную, “маде ин Чайна”, статуэтку “Статуи свободы”.

— Подарунок друзям, пане очільник!

Ещё раз окинув меня “гамма-рентгеновским” взглядом, таможенник кивает, мол, проходи, нищеброд!

Теперь осталось незаметно миновать стайку секьюрити в черных костюмах, присланных из одесского филиала моей компании, и высматривающих босса, среди прилетевших. Вернусь в Штаты, ох и взгрею своего секретаря! Ну и на кой было звонить в Украину?! Фу… Удалось выскочить незамеченным из здания аэропорта.

Расталкиваю шайку нахальных таксёров:

— Дерибасовская — 300 гривен, Посёлок Котовского — 500 гривен! — ловят они доверчивых лохов. Сажусь в четырнадцатый номер троллейбуса и уже через десять минут выхожу на Степовой, угол Госпитальной.

— Пенсионное! — это водителю троллейбуса, выполняющей также, и функции кондуктора.

— Мушщина, предъявите пенсионное, — шипит мегера.

— В угро, тебе предъявят!— кидаю я в ответ молодой хамке, — понаехало тут вас!

Ох, и памятное для меня это место. Здесь когда-то был летний кинотеатр “Серп и Молот” (Разумеется, что иначе, чем “Смерть и голод”, его не называл никто). Мы, местные пацаны, взобравшись на окружающие кинотеатр, деревья, по десятому, а то и по двадцатому разу смотрели; “Золотую пулю”, “Не промахнись, Ассунта!”, “Искателей приключений”, “Операцию “Святой Януарий”. Недалеко отсюда, на Болгарской, моя школа: “з поглибленим вивченням іноземних мов”. Здесь же, когда-то стоял первый памятник Ленину, который снесли в Одессе, вы не поверите в каком году! То ли в 65-ом, то ли в 66-ом. Этот несуразный Ильич стоял прямо на тротуаре, перед Ильичёвским ЗАГСОМ. Более нелепого расположения и придумать было нельзя, на углу двух улиц, с оживлённым движением. Но убрать, или перенести его, не хватало смелости ни у кого. Пока секретарь одесского обкома партии, со смешной фамилией Синица, не решился на этот рискованный шаг. Ночью, кран сдёрнул Ильича с привычного места, погрузили в “газон” и увезли, если память не изменяет, на “Январку”, где установили перед заводоуправлением, на радость пролетариям. (Ещё Синица мост построил через Военную балку, для того, чтобы его любимой теще было удобнее ходить к нему в гости). Здесь же, в жарком августе 1968-ого, мы, высыпав на улицу, из уже спящих дворов, увидали грохочущие по улице танки. Они шли на Товарную. Высекая искры из, тогда ещё булыжной мостовой, громыхая и окутывая всех клубами сизого дыма. Мы долго стояли и смотрели им вслед, а они всё шли и шли… Крестились и молились старенькие бабушки, помнившие ещё, как красные расстреливали белых, а белые красных на Куликовом Поле. Пережившие немецкие бомбёжки в 41-ом и советские в 44-ом.