Лебедь Белая

                                    1

А во времена то было давния – во времена давния да тяжёлыя.

А и шёл Змей Тугарин землю зорить – землю зорить да землю Родныя.

А и плакала земля под его стопой – под его стопой да стопой чёрныя.

А и люди плакали слезами горкима – слезами горкима да слезами кровавыма:

Ай не бывать над землёю Яру-солнышку – Яру-солнышку да ненаглядному!

А и жил тогда славный молодец – славный молодец да Святогор-богатырь…

– Всё, бабушка, хватит! Надоели мне твои басни! – я топнула ножкой и обиженно поджала губы. – Только и разговоров что про богатырей могучих да молодцев славных. Да про всяких там гусляров-пахарей. Надоело!

Бабушка устало вздохнула, поставила корзину наземь, присела на пенёк. Стряхнула с понёвы иголки сосновые, сложила руки морщинистые на коленях… Сколько же годков ей? Ещё на Купалу батюшка сказывал, что видела она князя Вышезара дитём неразумным, а князя того уж лет двадцать нет. Ушёл он к Сварогу и пьёт с ним сурью в чертогах его в Сварге. И сама она мне не бабка, и батюшке моему не бабка. Прабабка, кажется… Так сколь годков ей, если до сих пор в лес по грибы-ягоды ходит и меня, молодую, вперёд себя не пущает?

– А про кого ж сказывать, внученька моя? Про волка, что ли, серого? Аль про лешего?

– А хоть бы и про лешего. Всяко лучше, чем про богатырей этих твердолобых. Только и умеют мечом махать. «Налево махнёт – улочка, направо – переулок», – передразнила я её хриплый голосок. – Не хочу боле таких басен!

– Так про лешего в лесу поминать нельзя, – опять вздохнула бабушка. – Помянешь – он тебя вмиг заплутает. Может, стоит уже за той елью, слушает нас да кознь чёрную мыслит.

Я невольно вздрогнула и обернулась на вековую ель, что стояла у меня за спиной – могучая ель, мудрая, не каждый муж такую обхватит. И лапы у неё широкие, тяжёлые. Вон как к земле тянутся; нависли над ней, будто покрывало над невестою, и не разглядишь сразу, кто за ними прячется. Я не то что пужливая, нет. Я и с парнями соседскими дралась, космы им выдёргивала, и на охоте супротив медведя с рогатиной выходила, и бабке своей всегда слово поперёк ставлю. Но лешего, дядьку лесного, боится даже мой батюшка, а батюшка мой самый смелый муж в округе, даром что про него самого басни складывают, будто о богатыре каком.

– Ты, бабушка, скажешь тоже…

Я постаралась придать личику выражение полного безразличия, дескать, не напугаешь, не на ту напали, но за бабку всё же спряталась. Чем бес не шутит? Вдруг там и в самом деле лешак стоит.

– А хочешь баснь о витязях князя Кия? Они все у него как на подбор – молоды да пригожи. Да в бою удалы, аки внуки Стрибожьи. Видывала я одного в граде Голуне. Ох, и хорош же парень был – высок, плечист, борода колечками вьётся. Вот бы тебе такого.

– Бабушка! – возмущённо вспыхнула я. – Какого ещё «такого»? Что это за намёки?

– Да какие, внученька, намёки. Тут намекай, не намекай… Замуж тебе пора, вот что. Засиделась ты в девках, дальше некуда. Ещё годок-другой – и никто на тебя, горемычную, не взглянет.

– Фыр! – фыркнула я. – Вот печаль-то. Да нечто мне жаль будет? Да я об том только и мечтаю, только и вижу во снах, как все эти кобеляки по норам своим разбегутся.

Тут я покривила душой. Замуж идти я и вправду не хотела, непочто пока, а вот чтоб не смотрел на меня никто… Права бабушка, засиделась я в девках. Опосля Перунова дня девятнадцатый годок пойдёт. Сверстницы мои давно мужатыми бабами стали, детишек не по одному нарожали, а я как бегала с косищей до полу, так до сих пор и бегаю. И ещё долго бегать буду, ибо нет в наших пределах такого мужа, коему бы я на шею кинулась. Не то, что у нас вообще мужей достойных нет, просто такого, чтоб не только об оружье своём да о подвигах ратных думал, а и о любви, о звёздочках ясных в ночном нёбушке. Ах, какие они красивые, звёздочки эти! Так и блистают, так и блистают!