Гипноз

Говард ЛАВКРАФТ

ГИПНОЗ

"По поводу сна, пагубного приключения, в которое мы отправляемся вечером, можно сказать, что ежедневно люди засыпают со смелостью, которая была бы непонятна, если бы мы не знали о том, что она есть результат пренебреженной нами опасности."

Ш.Бодлер

Ах, если бы Вселенную населяли боги, полные жалости, с которой они долгие часы наблюдали бы за мной, когда ни моя воля, ни наркотик не могут удержать меня на краю пропасти сна!

Наверное, я сумасшедший, потому что решил с отчаянием погрузиться в тайны, смысл которых до сих пор не раскрыт человечеством. Сумасшедший также и мой друг - сумасшедший или блаженный? - мой единственный друг, увлекший меня на эти поиски и преуспевший в них, чтобы покончить, наконец, со страхом, который однажды мог бы стать моим.

Я помню, что мы познакомились на железнодорожном вокзале. Окруженный зеваками он лежал на земле без сознания, изгибаясь в конвульсиях. Его хрупкое, одетое в черный костюм тело странно задеревенело. На вид ему было лет сорок. Глубокие морщины отчетливо очертили его впалые щеки. Но морщины эти были удивительно красивой, овальной формы. Несколько серебряных нитей блестели в его пышной вьющейся шевелюре, а его густая короткая борода в молодые годы была, наверно, чернее воронового крыла. Лоб был белым, словно мрамор Пентелия, и таким великолепным, что, казалось, принадлежал господу.

В моем сознании скульптора сразу возникла мысль, что этот человек никто иной, как античный фавн, внезапно появившийся из раскопок разрушенного храма и заброшенный, уж не знаю кем, в наш грустный мир для испытания холодом и опустошающим действием времени. Когда он открыл свои огромные черные глаза, то в пронзительном взгляде незнакомого человека я прочитал, что отныне это мой единственный друг - до сих пор у меня не было ни одного, - так как я понял, что его глаза созерцали величие и ужас того царства, которое лежит по другую сторону действительности. Того царства, бережно хранимого в моем воображении, которое я тщетно искал. Одним взмахом руки я оттеснил толпу зевак, и объявил ему, что он должен пойти ко мне и стать моим наставником и проводником в нескончаемых поисках загадочного. Он согласился простым кивком головы. Позднее в его голосе мне раскрылась волшебная музыка виол и хрустальных шаров. Мы беседовали дни и ночи напролет, и я лепил его бюст или точил из слоновой кости миниатюры с его портретом, чтобы высечь на них и этим обессмертить его высказывания.

Невозможно рассказать о наших увлечениях, ведь они не имели ничего общего с тем миром, что придумал человеческий разум.

Мы витали в бесконечной Вселенной, темная загадочная и ужасающая сущность которой находилась по другую сторону материи, времени и пространства и опасаться существования которой можно было лишь в определенном состоянии сна. Эти сны за порогом сна, не имеющие ничего общего со смертью, к человеку с пылким воображением приходят лишь один или два раза в жизни. С пробуждением все, проникшее к нам из этого необъятного космоса, исчезает подобно тому, как растворяется в воздухе мыльный пузырь: выпущенный в пространство он теряет связь с источником своего возникновения.

Ученые мужи до сих пор полны сомнений, в большинстве своем они не знают, что есть сон на самом деле. Несколько ученых попытались найти объяснение этому. Боги рассмеялись. Человек с восточными глазами заявил, что время и пространство относительны. В свою очередь рассмеялись люди. Но тот человек все же породил сомнение. Я решил пойти дальше. Мой друг также. Частично он достиг успеха. Затем мы оба с помощью экзотического наркотика погрузились в страшный запретный сон в моей студии на вершине башни в графстве Кент.

Среди страданий, терзающих меня сейчас, наиболее нестерпимым является моя неспособность высказаться. Невозможно рассказать о том, что я увидел и понял в ходе моих запретных исследований, потому что ни в одном языке нет символов, способных донести их сущность. И действительно, с начала и до конца наши открытия происходили исключительно на уровне ощущений. Ощущений, не имевших осязательной связи с тем, что может зарегистрировать нервная система человека. Безусловно, это были чувства, отражающие поразительные космические элементы, суть которых неотчетлива и неопределенна.

В лучшем случае человеческая речь могла передать общий характер наших исследований, того, что мы называли погружением или планирующим полетом. Ведь в каждый из периодов нашего исследования какая-то часть разума внезапно покидала действительность, чтобы стремительно влететь в темную, ужасающую пропасть, разрывая на своем пути бесформенные облака и липкий пар.