Ларочка

Ночь или раннее утро. Так тихо и спокойно, будто нет никакой войны. Город уже не бомбят, только обстреливают; в бомбоубежище, к счастью, ходить не надо, да на это просто нет сил.

Я лежу не шевелясь, укрытая двумя одеялами, чтобы не было ни малейшей щёлки. Стоит неосторожно повернуться и сдвинуть одеяло, как в щель заползает холод, сковывает всё тело, и долго не получается согреться снова. Может, из-за голода кровь бежит медленнее?

Моя, мамина и папина кровати стоят буквой "п" вокруг печки-времянки, купленной на рынке ещё в октябре. Труба печки проходит через всю комнату и выходит в форточку.

Когда времянка топится, в её нутре что-то гудит и потрескивает, верх печки краснеет, труба нагревается, давая дополнительное тепло.

В темноте мне не видно часов на стене, но по ощущениям где-то пять утра, а значит, скоро вставать в булочную, чтобы выкупить наши пятьсот грамм хлеба.

С двадцатого ноября, почти три недели, на мамину и мою карточки дают всего по сто двадцать пять грамм хлеба. Папа по рабочей получает двести пятьдесят. Хлеб тёмно-коричневый, тяжёлый и влажный. Говорят, что в него добавляют жмых, отруби, целлюлозу, соевую муку… Мы и такому рады, и такой кажется вкуснее всего на свете. Хлеб – это жизнь.

Для каждого ленинградца сейчас хлеб равен жизни.

Мама, да и мы тоже, слишком легкомысленно отнеслись к войне. Мы, как и многие, считали, что война долго не продлится, несколько месяцев от силы, что хуже уже не будет. Поэтому и не стали эвакуироваться, когда была возможность. Только мой старший брат настоял, чтобы его жена с ребёнком уехали из Ленинграда на Урал.

Мы не сделали никаких продуктовых запасов, сначала даже хлеб не каждый день выкупали. Его было слишком много, весь не съедали… Сейчас это кажется диким: как это – слишком много хлеба? И почему не догадались порезать на кусочки и посушить? Как бы эти сухари пригодились нам сейчас!

Кое-что из круп у нас всё-таки было. В деревянном старом буфете, где мама хранила всю бакалею, как она говорила, стояли стеклянные банки с рисом, гречкой, перловкой, чечевицей и пшеном… И килограмма два-три муки и сахару.

К сожалению, наши запасы слишком быстро кончились, даже чечевица, которую я не любила, и к ноябрю мы все заметно похудели, особенно папа. Голод оказался гораздо страшнее бомбёжек. Его не перетерпишь, как налёт, от него никуда не деться, он всегда с тобой…

Сегодня воскресенье, в школу идти не надо. Несмотря на блокаду, обстрелы и голод, мы продолжаем учиться в школе. После уроков нас кормят обедом – крупяным супом с хряпой – и распускают по домам. Если вы не знаете, что такое хряпа, так я объясню. Это верхние капустные листья, которые обычно не едят, но в блокаду и они в радость.

Чем дальше, тем жиже становился суп, а хлеб перестали давать вовсе.

Я очень тревожусь за папу. Мы с мамой ещё как-то держимся, хотя у меня от голода часто кружится голова и страдает память, а он сильно сдал. У него распухли ноги и начался голодный понос. Стаканчик рису сотворил бы чудо, да только где его взять? В магазинах – пустые полки, исчез даже яичный порошок и студень.

Мы променяли на продукты всё, что было ценного: мамины золотые украшения, серебряные ложечки, папин хороший костюм, шерстяные и шёлковые отрезы… Больше нам менять нечего.

Помню, как мы с мамой ходили на рынок обменивать на продукты её красивые золотые серьги с красными камешками.

На толкучке было довольно много людей, как продавцов, так и покупателей. Мы медленно ходили туда-сюда, мама держала серьги за продетую в дужки тесёмочку.

К нам подошла краснощёкая упитанная женщина в пушистом платке поверх шапки.

Спекулянтов ненавидели едва ли не так же, как фашистов, но заискивали, потому что только у них были продукты, которые исчезли из магазинов.

– Что хотите? – спросила женщина.

– А что вы дадите? – каким-то не своим голосом спросила мама.

– Греча. Кило.

Мы переглянулись, я кивнула. Серьги скрылись в кармане спекулянтки, а к маме перешёл мешочек гречки.

Как оказалось, мы очень даже хорошо поменяли серёжки. В другой раз за кольцо предложили вдвое меньше.

– Ларочка! – слышу я громкий шёпот мамы. – Пора в булочную.

Я ещё немного лежу. До чего же не хочется вставать! В комнате так холодно, что стынут руки, если их вытащить из-под одеяла.

Я слышу, как тихонько встаёт мама, чтобы не потревожить отца. У него сегодня тоже выходной, пусть отдыхает. Отдых ему необходим так же, как и еда.

Мама аккуратно кладёт дрова во времянку и растапливает её, поджигая кусок газеты, и ставит на печку чайник.

Я решительно отбрасываю одеяло, натягиваю на себя свитер и тёплые штаны, умываюсь тёплой водой из чайника. Надеваю шапку и шубу, проверяю в кармане карточки. Я то и дело запускаю руку и ощупываю их, потому что потерять карточки равно смерти.

Спускаюсь по холодной тёмной лестнице во двор. Очень осторожно и медленно, потому что в подъезде ещё и очень скользко. Канализация не работает, воды нет, а у многих жильцов нет сил выносить горшки во двор.