Лаковая ширма

Он с трудом перешагнул через порог библиотеки и замер, прислонясь спиной к дверям. Он пребывал в полном смятении: перед глазами стоял туман, и невозможно было заставить себя сделать даже несколько шагов до письменного стола. Медленно подняв руки, он сжал ладонями виски. Острая, нестерпимая головная боль уступила место тупой, пульсирующей. Звон в ушах прекратился, и стали долетать знакомые звуки: послеполуденный отдых закончился, слуги возвращались к обычным делам. С минуты на минуту ему принесут сюда чай...

Сделав неимоверное усилие, он постарался овладеть собой и с облегчением заметил, что марево перед глазами начало постепенно рассеиваться. Он торопливо взглянул на свои руки: они были чистые, без единого пятнышка крови. Перевел взгляд на массивный стол эбенового дерева. В темной полированной поверхности, будто в зеркале, отражалась ваза из зеленой яшмы с увядающими цветами. Он машинально подумал о том, что не мешало бы их заменить, — жена всегда занималась этим сама, срезая цветы в саду, — и тут же у него снова все поплыло перед глазами. Спотыкаясь и прерывисто дыша, он двинулся к столу, опершись на его край, кое-как добрался до кресла и тяжело рухнул в него.

Пытаясь справиться с новым приступом головокружения, он что есть силы сжал руками подлокотники. Почувствовав себя немного лучше, осторожно открыл глаза и сразу увидел стоявшую у стены высокую лаковую ширму. Он быстро отвел взгляд, но ширма странным образом снова оказалась в поле его зрения.

Его длинное худое тело опять охватил озноб, и он невольно плотнее запахнул свободное домашнее платье.

Неужто это конец? Неужто он и вправду теряет рассудок?! Лоб его покрылся холодным потом, к горлу подступила противная тошнота.

Склонив голову, он уставился на лежавший на столе документ, отчаянно пытаясь привести мысли в порядок. Краем глаза он заметил слугу, вошедшего с чайным подносом. Хотел ответить на его смиренное приветствие, но не смог: во рту было сухо, и распухший язык ему не повиновался. Пожилой слуга, облаченный, как было принято, в длинные серые одежды, с поклоном поднес ему чашку. Трясущейся рукой человек в кресле поднес ее к губам и жадно сделал большой глоток. Чем больше он выпьет, тем скорее, надо надеяться, придет в себя. «Что топчется тут этот старый дурак? Чего ему еще надо?» — подумал он и уже раскрыл рот, чтобы прикрикнуть на старика, как вдруг заметил на подносе большой конверт.

— Это письмо только что доставили, ваша честь, — произнес слуга. — Его принес господин по имени Шэнь.

Человек в кресле молча смотрел на письмо. Он не решался взять его из опасения, что слуга заметит, как у него дрожат руки. Четким канцелярским почерком на конверте было выведено: «Судье уезда Вэйпин, господину Дэн Ганю. В собственные руки».

— Поскольку здесь есть пометка «в собственные руки», я счел нужным вручить его вашей чести, — сухим, бесцветным голосом доложил старик.

Судья взял письмо и сразу же потянулся за бамбуковым ножом для разрезания бумаги. Подобно сотням уездных судей, он был всего лишь одним из мелких винтиков громоздкого и сложного административного механизма Великой танской империи, и хотя в Вэйпине являлся высшим представителем власти, наравне с дюжиной других судей находился в непосредственном подчинении главного префекта провинции в городе Бяньфу.