В лабиринтах судьбы

В последний день июля, когда уже сгустились сумерки, в окно дома мастера лесосплавной конторы Бориса Гайворонского кто-то тихо постучал. Борис Львович подошёл к окну, протёр его ладонью, будто оно было грязным, пристально вгляделся и увидел лицо приёмного сына — Романа. Сердце ёкнуло и словно оборвалось; потом, после незримой пробуксовки, гулко заходило в груди.

Срок наказания Романа был определён в восемь лет и истекал только через три года. Досрочного освобождения быть не могло.

«Бежал отморозок», — подумал Борис Львович и, семеня ногами, заспешил к двери.

— Не ждал? — вместо приветствия зло вымолвил Роман и, оттеснив отчима, уверенно прошёл в избу.

— Не ждал, никак не ждал, — дрогнувшим голосом произнёс Борис Львович, закрыл дверь на крючок и последовал за нежданным гостем.

— А ты, я гляжу, не рад встрече? — бросил на ходу Роман и, не снимая сапог, плюхнулся в мягкое кресло. Борис Львович промолчал и замер на месте.

— Так и будешь торчать? Садись, потолкуем. — Роман впился глазами в лицо отчима и с полминуты сверлил его острым немигающим взглядом. Тот не выдержал, отвернулся. Узкие худые плечи его опустились, сам он съёжился, точно щенок, на которого прицыкнул свирепый хозяин, и осторожно присел на край табурета.

— Ну, как поживаешь? Как мать? Сестрёнка моя как? Скучали по мне? — едва заметная, с ехидцей, ухмылка скользнула по лицу Романа.

Борис Львович будто не заметил иронии, неопределённо пожал плечами:

— Живём помаленьку, хлеб жуём. Мать к сестре уехала, повидаться захотелось. Катерина — в стройотряде. Диплом получила и сразу укатила. А я, как видишь, — дома, собаку стерегу, курам нестись помогаю.

— Так-так… Хозяйством, говоришь, занимаешься? — Роман обвел взглядом комнату. — Ну, а визит мой тебя не удивляет?

— Удивляет, Рома. Очень даже удивляет. Срок ведь немалый был объявлен и не истёк ещё…

— Вот-вот, немалый. Правильно толкуешь. Но не смог я чалиться от звонка до звонка. К тебе, понимаешь ли, потянуло. Да так сильно потянуло, что я даже спать по ночам перестал — вот как захотелось увидеть отца любимого! — Роман рубанул ребром ладони по горлу.

— Не догадываешься, отчего вдруг зародилось во мне такое неуёмное желание?

— Говори, Рома, без тумана. То, что ты в бегах, я уже догадался. Нужна помощь? Скажи, помогу, если это в моих силах.

— Э-э, тятенька, совсем, видать, ты запамятовал, как на Руси гостя встречают? Забыл? Тогда вспоминай быстро и тащи на стол, что в доме имеется! Да не скупись, знаю я тебя! Промочим горло — разговор сам покатится.

Наглое поведение Романа глубоко возмущало Бориса Львовича, пронизывало до самой печёнки. Однако открыто выразить своё негодование он не решался — страх перед физической силой пасынка брал верх. Он безропотно исполнил всё, что потребовал от него Роман.

Этот страх появился не вдруг и не сейчас, когда уже наступила старость и силы в значительной степени поубавилось. Боязнь физических страданий обнаружилась ещё в юном возрасте. Всякий раз при виде крепких кулаков осерчавших сорванцов его охватывал ужас. Тогда он впервые задумался: почему люди бьют друг друга? А главное, нужно ли сносить боль, причиняемую обидчиком? Нельзя ли решать проблемы как-то иначе? И стал постигать червивую науку изворотливости.

«Ни к чему давать себя в обиду и получать тумаки, если есть голова на плечах, — рассуждал Боря в десять лет. — Пусть балбесы расплачиваются, у них и кожа толще, и боль переносится легче».

И он изворачивался. Виртуозно. Совестью никогда не мучился, хотя способы его изворотливости были настолько подлыми и омерзительными, что, если бы о них узнала хотя бы одна живая душа — ему пришлось бы, по всей вероятности, сразу записаться в инвалиды. Но, как бы то ни было, рукоприкладства по отношению к себе Боря больше не допускал.

Захмелел Роман быстро, хотя закусывал много и с жадностью. Закурив, развалился в кресле.

— Сядь! — пьяно приказал он отчиму, показывая заскорузлым пальцем в пол. — Толковище проведём!

Борис Львович подвинул табурет ближе, медленно опустился на него, сжался в комок.

— Скажи-ка мне, лучший мастер лесосплавной конторы: сколько же людей ты угробил за свою жизнь? Сколько баб, мужиков, детишек малых? Каждого помнишь, или все на одно лицо?

Пьяная поволока в глазах Романа исчезла, её выжег бешеный огонь гнева. Лицо Бориса Львовича вытянулось, сделалось мёртвенно-бледным, лоб покрылся испариной.

Тридцать пять лет он ждал этого часа. Сотни картин расплаты за своё предательство видел во снах. Кричал и вскакивал по ночам, но такого конца предвидеть не мог.

— Что…что…несёшь-то, Рома? О чём говоришь? Побойся Бога!

— Ага-а, трухнул, гнида тифозная! Бога на помощь позвал? Значит, не врал мне Саид: лучший мастер лесосплава — каратель и душегуб! А я, в натуре, не поверил вначале полоумному старику, даже пятак ему начистил. Уразумел, сволочь фашистская, о ком толкую?

— Конечно же, нет, Рома! Какой Саид? Опять ты загадками заговорил — ничего в толк не возьму. Давай-ка лучше опрокинем ещё по маленькой.