Курица на стене

Чашка Шрёдингера

Следующее помещение, в которое я вошёл, вызвало ассоциации с перевёрнутой фарфоровой чашкой. Огромной чашкой из сверхдорогого расписного фарфора, такого типа, который продаётся в аэропортах. Цвета слоновой кости стены пропускали оранжевый свет, похожий на свет заката. У самого купола – дна чашки – блестели золотом две тонкие полоски, а у самого пола, до жути напоминающего дешёвую пластиковую салфетку, по стенам шли причудливые орнаменты с подвешенными вниз головой пунцовыми розами. Розы ещё больше усиливали ощущение, что я внутри перевёрнутой чашки. Ассоциации. Они здесь могут стать и союзником, и самым страшным врагом.

Вход за моей спиной исчез, а выхода нигде видно не было. Мой затылок ощутил подкрадывающийся приступ клаустрофобии. Надо бы попридержать нервы, а то приступ реально подкрадётся, оказавшись очередным муторным монстром. Я сосредоточился на форме и значении орнаментов. Золотые и пурпурные пунктиры свивались и развивались в сложные псевдообъёмные рисунки, напоминающие призрачные руки, держащие розы. Миа Каро, что ты там навыдумывала?

Что бы сейчас не происходило в твоём мозгу, я не могу привнести сюда ничего своего, могу только использовать. Но, чтобы использовать, я должен понять логику или сыграть на ассоциациях. Например, розы. Розы пунцовые, как щёки девушки, проведшей целый день на свежем воздухе и пьющей чай на открытой веранде. Пухлые щёчки слегка подгорели на солнце, да ещё и чай горячий, и закат оранжевый, вот они и пунцовые. Руки держат чашку. Девушка больше не хочет чаю и переворачивает чашку. Логично. Но Миа Каро – не башкирка, значит, она не переворачивает чашку, когда больше не хочет пить. Она просто её отставляет.

В отличие от предыдущих помещений и мест, где я оказывался на самой границе её замкнутого сознания, это не имеет выхода. Значит, можно предположить, что я приблизился к переходу на следующий уровень. Разгадаю тайну чашки и, возможно, увижу нечто, что приблизит меня к окончательной разгадке. А с чего я взял, что это именно чашка? Это купол. Она любила Италию. Собственно, я знаю два очень известных итальянских купола – это Пантеон и мавзолей Теодориха Великого. Нет, не те: форма, материал стен, орнаменты. Ещё и салфетка под ногами. Дешёвая, из сетевого супермаркета, какие домохозяйки любят использовать на открытых верандах. Что на ней изображено? Судя по цвету апельсин или персик, больше мне разглядеть не позволяет масштаб. Я ведь сейчас не больше паучка. А это мысль – паучок. Орнамент – паутина. Паутина липкими руками удерживает пунцовую, как юная дева, розу. Дева раскраснелась от… От гнева, не в силах доказать свою правоту. Да, Миа Каро такая. И паутина всегда её крепко держала, не давала упасть, но и развиваться тоже не давала. И, да, она боялась пауков.

Зачем же ещё можно перевернуть чашку? Снова затылок ощутил нечто. И это не клаустрофобия. Символизм, простой символизм, практически детские ассоциации, которые и должны бытовать на окраине сознания, загнали меня в безвыходную ловушку.

Шрёдингер, когда ставил свой бесчеловечный эксперимент, поместил кошку в информационный вакуум: задохнуться нельзя, но никого вместе с ней в ящике не было. Со мной же чёртова уйма моих монстров, её монстров, НМИИИ, да ещё этот чёртов паук, которого она накрыла чашкой. И он больше меня. Правильно, каков масштаб мыслителя, таков и его конец. Разбить фарфор? Нет, сейчас он для меня прочнее бетона. У меня пара секунд на то, чтобы сообразить, как отсюда выбраться.

Портреты на стене

Сообщение застало меня, когда я пытался вылететь в Торсхавн из Бергена. Длинный текст на правильном, излишне литературном языке, выдававшем иностранца. Собственно, и подпись – " с уважением Карол Шпендрик" – свидетельствовала об этом. Взвесив все "за" и "против", я решился и вылетел не в Торсхавн, а в Вену, через Амстердам. Не скажу, что был тогда спокоен. И не взволнован. Я испытывал смесь облегчения и бешенства. Долбаная сучка.

Единственная женщина, которая могла.., может довести меня до истерики – Миа Каро. Прошло больше сорока лет с тех пор.

Шпендрик оказался огромным словаком в мятом лабораторном халате и очках. Очки – странный аксессуар для современного учёного, занимающегося нейромедиаторной коррекцией. То есть он может запросто отрастить человеку новый гипофиз, но подправить себе зрение не в силах. Хотя, может, он сильно загружен.

Когда я вошёл к нему в кабинет – кстати, весьма современный, с системами биофильтрации – и представился, он долго разглядывал меня, как будто вспоминал причину, по которой я здесь оказался. Потом снял очки и заговорил, начав с того места, на котором заканчивалось его послание: