Кстати, о музыке

Евгений Сыч

Кстати, о музыке...

- Если поджечь рояль и слушать (современные рояли легко загораются, у них на клавишах не слоновая кость, а целлулоид), - то услышишь, как он будет играть сам. Точнее, играть на нем будет огонь. Огонь создаст свою музыку - интересно, не правда ли? Сначала взлет по клавишам, потом шелест нот и шипение струек огня, выбивающихся из деревянного кружева нотной подставки, тонких струек. А потом мощное крещендо, вакханалия гудящих языков пламени и неровный звон в высвобождающихся из надежной хватки колодок струн. И все это в дивном, недоступном человеческому творчеству порядке. В порядке, указанном огнем.

- Забавно, право, забавно. Вы убедили меня, допуск я вам, пожалуй дам. Вы продолжайте, это очень забавно. Так говорите, правда жизни?

И другой кабинет, попроще, понадежней. Зеленые жалюзи - так хочется чего-то зеленого на этом пустом, словно выжженном острове! - делали зеленым даже солнце за окнами, не говоря уж об интерьере. Интерьер был прост. Зеленоватый стол, зеленые стены, цвета несвежего покойника комендант за столом, по-настоящему зеленая фуражка на стене и на той же вешалке - автомат. Небольшой, удобный, успокоительно-черный, но с предательскими зеленоватыми бликами на свежем, по уставному тонком слое масла.

Гость не нравился коменданту. Честно говоря, гражданские ему вообще не нравились. Но у этого молодого человека, бог весть с какой целью прибывшего сюда, имелась бумага за подписью генерала, которого комендант заочно уважал, и бумага эта разночтении не допускала.

- Я к вам, - сказал молодой человек коменданту, - вот по какому делу. Я - композитор.

Комендант насторожился.

- Музыку пишу, сочиняю, - пояснил молодой человек. - И есть у меня мысль, для осуществления которой понадобится ваша помощь. Как бы это вам объяснять... Вот здесь, на острове, эти самые - враги, их что - много?

- То есть как - много?

- У любого великого правительства, у каждого великого начинания, даже просто у великих людей всегда бывало много врагов, - терпеливо объяснил композитор, глядя прямо в обеспокоенные глаза коменданта.

- Верно, - согласился комендант. - Врагов хватает.

- Так вот, возникла мысль, как использовать их для служения искусству, - мотнул головой композитор, словно стряхивая со лба длинную прядь. Но стрижка у него была по-армейски короткой, не длиннее ширины спичечного коробка, и это действовало на коменданта успокаивающе.

- Всех?

- Да нет, это было бы излишне, - ограничил себя композитор, - там есть склон у вас, рядом с заграждением, к волнолому ведет - знаете? - покатый такой: с него толкни - человеку ни за что не удержаться, - продолжал он. Я вот что думаю: если установить по склону микрофоны и сделать вывод на усилители, каждый звук можно будет записывать предельно чисто. Там еще уступ есть такой... они об него стукаться будут и лишь потом в воду падать.

- Кто - они?

- Да враги же!

- Понял, - просветлел комендант. Но сразу же засомневался: - А по какой статье я их буду проводить?

- Ну, не знаю. Лучше всего, так и спишите по статье "музыкальные расходы". Есть такая?

- Мда, - неопределенно сказал комендант, еще раз посмотрел на лежащую перед ним бумагу и завершил: - Пусть послужат искусству.

- Интереснейшая вещь должна получиться, - заулыбался композитор.

- Ну, что ж, приступим, - улыбнулся и комендант. - А микрофоны как будем ставить? Склон-то крутой?

- Я уже думал, - сказал композитор. - Это ничего. Если солдата на веревке спустить, можно аж до самого моря установить аппаратуру.

- Верно, - принял комендант.

Микрофоны установили вдоль всего склона. Сотню врагов (комендант не пожалел бы и двух сотен, все равно здесь работать им было негде и кормить приходилось задарма) - притаскивали поочередно к обрыву. Их сталкивали, они катились по склону к уступу и падали в воду, и каждый их вскрик, каждый стон, и плеск, когда тело касалось волны, и стук тела о камни записывались на магнитофонную ленту, усиленные мощной аппаратурой. Правда, некоторые не кричали, наверное, из вредности. Они падали, сцепив зубы, немые и немузыкальные, и тогда магнитофон записывал только глухие удары. Сначала композитор очень расстраивался, если попадался такой молчун, а потом успокоился: в глухих ударах тоже был определенный ритм, и главное, правда жизни. Ведь не все же, действительно, кричат, срываясь в смерть.

Одного врага сбросили в наручниках. Металл звенел, стукаясь о камень. Композитору это так понравилось, что он попросил коменданта надевать наручники и на других. Но комендант не согласился выбрасывать в море казенное добро и только в порядке личной любезности разрешил еще несколько человек сбросить в наручниках устаревшего образца.

Когда запись была завершена, композитор ее подработал с помощью ножниц и клея: перемешал некоторые куски для цельности композиции, кое-что повыкидывал, конечно, кое-что усилил. В общем, получилось недурно для симфонического произведения.