Кролик и другие новые истории

Соколов увидел Галямова в толпе провожающих родителей и по старой памяти пустил струю холодного пота по спине. «Что же это я», одернул себя Соколов и огляделся. Вместо закатанного в асфальт плаца с белеными поребриками и четырехэтажной коробки казармы вокруг был школьный двор, тоже, впрочем, с покрашенными поребриками и тоже казенным зданием, но трехэтажным. Бегали возбужденные предстоящей поездкой разновозрастные дети, толпились, важно переговаривались, скрывая волнение родители.

– Ты что, пап? – вырвал руку недовольный Толик, которому Соколов непроизвольно сильно сжал ладошку.

– Все нормально, – ответил Соколов и предпринял попытку потрепать сына по голове. Сын ловко увернулся и побежал к своим. Соколов старательно обтек группку родителей, в которой так неожиданно обнаружился Галямов, и тоже влился в группу «своих» родителей.

Невпопад кивая и улыбаясь на всякий случай, Соколов исподтишка рассматривал Галямова, сначала как бы проверяя, осторожно прощупывая взглядом, не ошибся ли он, а потом, убедившись – нет, не ошибся, пытался уловить знакомые буквально до боли черты, пусть и несколько деформированные временем.

Галямов не сильно и изменился за эти двадцать лет, разве что морда стала круглее и не боящийся утреннего осеннего холода живот ожидаемо выкатился из-под ремня, хотя крепкой галямовском фигуре это разве что добавляло лишней внушительности. А так, все те же прищуренные черные глазки выразительно и с вызовом ощупывают мамочек помоложе, массивные надбровные дуги с черными ятаганами бровей, боксерский распластанный нос, да повадки разбуженного некстати кабана, но не недовольного, а просто лениво выбирающего что бы такое натворить, а пока принюхивающегося к обстановке. Читалась в Галямове и всегдашняя осоловелость, и округлость движений. Но Соколов знал, что эта обманчивая плавность неожиданно может обернуться четким, выверенным, хлестким ударом любой, непредсказуемой конечностью – кулаком, локтем, коленом.

Соколов вспомнил, как Галямов ставил их в рядок, так, чтобы за спиной было свободное пространство. Подходил к каждому по очереди и бил в грудь. У него это называлось «пробивать фанеру». Десять их стоит или пятнадцать. Соколову даже показалось, что это не Галямов к каждому по очереди подходил, а они к нему подъезжали на специальном конвейере. А он бил. А их подвозили.

Соколова опять замутило от склизкого ужаса, но он сказал себе твердое «нет». Двадцать лет прошло, подумал он, я уже не тот салабон, загремевший после заваленной сессии в стройбатовскую роту. Да и ты – не младший сержант Галямов, бывший пэтэушник, бывший гопник, бывший каратист. Мы с тобой тогда-то были из разных миров, а уж сейчас тем более. И пересечься нашим мирам больше без надобности, не казенные. Я работаю в банке, начальник отдела, у меня в подчинении двадцать человек, у меня семья, сын вон бегает, квартира – пусть небольшая, но своя и с почти выплаченной ипотекой. Я – уважаемый человек, а не рядовой Соколов – салага в нелепо сидящей форме, спадывающих штанах, задрот, а ты вот кто такой, Галямов?

Галямов – выглядел потрепанным. Наглый, самоуверенный, но потрепанный – разбитые кроссовки, грязные отвороты джинсов, морда не ухоженная, гопник состаренный. К нему подбежал мальчик, видимо сын – такой же, низенький, крепкий, в потрепанной недорогой одежде, дебильноватой шапке, вздернутой на макушке, по всему явный «двоечник», но и такой же самоуверенный. Галямовский отпрыск пихнул зазевавшуюся девочку, за что получил замечание от училки и легкий подзатыльник от самого Галямова. Окружающие мамочки Галямова брезгливо сторонились и вроде немного побаивались. Видать не на хорошем счету. Папаша.

Детей погрузили в автобусы. Соколов помахал рукой своему отражению в зеркальном окне в то место, где предположительно сидел Толик, который, как понадеялся Соколов, помахал ему в ответ. Соколов успел зацепить взглядом, как Галямовский отпрыск сунул пятерню Галямову и тот пожал, хотя по виду должен был отвесить минимум пендель. «Тоже ведь в лагерь», подумал Соколов и представил, как галямовский сынок «пробивает фанеру» его Толику. Нет, выдохнул вслух Соколов, ощутив почти физическую боль.

Криво улыбнувшись на прощание учительнице Толика и остальным, Соколов вышел со школьного двора. Впереди маячила вразвалочку фигура Галямова. Вслед за липкой волной давно забытого страха вдруг накатила ненависть. Я его убью, вдруг решил Соколов.