Крестовые походы глазами арабов

Основная идея этой книги проста: рассказать историю крестовых походов как они виделись, переживались и записывались «на другой стороне» — другими словами, в арабском лагере. Содержание книги основано почти исключительно на свидетельствах тогдашних арабских историков и хронистов. Они говорили не о крестовых походах, а о франкских войнах или о «франкских вторжениях». Слово, обозначающее франков, писалось по-разному в зависимости от области, автора и периода времени. В многочисленных хрониках мы находим слова «фарандж», «фаранджад», «ифрандж», «ифранджад» и другие вариации[1]. Для простоты я выбрал самую короткую форму, «фарандж» — слово, которое используется в разговорном арабском языке и поныне для обозначения западных людей и, в частности, французов.

Я старался не отягощать мой рассказ многочисленными биографическими, историческими или другими заметками, необходимыми в подобной работе. Поэтому я сгруппировал их всех в конце книги, где они расположены по главам. Тот, кто хочет узнать побольше, может читать их с пользой, но они ни в коей мере не являются необходимыми для понимания повествования, которое мыслится доступным для всех. Вместо того, чтобы предложить ещё одну историческую книгу, я постарался написать, с пренебрегаемой до сих пор точки зрения, то, что можно было бы назвать «жизненной историей» крестовых походов, историей тех двух столетий потрясений, которые в равной степени воздействовали на западный и арабский мир и которые и сейчас влияют на отношения между ними.

Без тюрбана и с головой побритой в знак скорби почтенный кади[2] Абу Саад аль-Харави ворвался с громкими криками в просторный диван[3] калифа аль-Мустазхира Билляха; за ним по пятам следовала толпа спутников, молодых и старых. Шумно вторя каждому его слову, они, как и он, являли устрашающее зрелище длинных бород и обритых голов. Кое-кто из придворных пытался утихомирить его, но аль-Харави отшвырнул их в сторону с грубым призрением, решительно прошёл в центр зала и потом с высоким красноречием искушённого проповедника, вещающего со своей кафедры, продолжил своё наставление всем присутствующим, невзирая на ранги.

«Как можете вы покоиться в тени самодовольной уверенности, — начал он, — живя так же фривольно, как садовые цветы, тогда как ваши братья в Сирии не имеют других мест для пребывания, нежели верблюжьи сёдла и желудки стервятников. Льётся кровь! Прекрасные юные девы опозорены и должны теперь закрывать руками свои сладкие лица! Неужели доблестные арабы смирятся с оскорблением, и мужественные персы примут бесчестье?».

«Это была речь, вызвавшая слёзы из многих глаз и тронувшая сердца людей» — будут позднее писать арабские хронисты. Вся аудитория разразилась воплями и причитаниями, но аль-Харави пришёл не для того, чтобы возбуждать плач. «Самое последнее оружие мужчины, — воскликнул он, — лить слёзы, когда мечи ворошат угли войны».

Он проделал своё трудное путешествие из Дамаска в Багдад в течение трёх долгих летних недель под беспощадным солнцем сирийской пустыни совсем не для того, чтобы взывать к жалости, а для того, чтобы предупредить высшее исламское руководство о беде, которая обрушилась на правоверных и просить их без промедления вмешаться, чтобы остановить массовую гибель людей. «Никогда ещё мусульмане не были так унижены, — повторял аль-Харави, — никогда ещё их земли не были так жестоко опустошены». Все люди, пришедшие с ним, бежали из городов, разграбленных захватчиками. Среди них было несколько человек, переживших захват Иерусалима. Он привёл их с собой, чтобы они могли рассказать своими собственными словами трагедию, случившуюся с ними всего лишь месяцем раньше.

Франки захватили святой город в пятницу, на двадцать второй день месяца Шабана[4] в 492 году Хиджры или 15 июля 1099 года после сорокадневной осады. Беглецы ещё трепетали, когда говорили о падении города: они всматривались в пространство как будто могли ещё видеть этих светловолосых и тяжеловооружённых воинов, наводнивших улицы с мечами в руках, убивающих мужчин, женщин и детей, грабящих дома и мечети.

Через два дня, когда убийства прекратились, внутри городских стен не осталось ни одного живого мусульманина. Некоторые воспользовались хаосом, чтобы ускользнуть через ворота, разрушенные атакующими. Тысячи других лежали в лужах крови на порогах своих домов или около мечетей. Среди них было много имамов[5], учёных и суфистских монахов-аскетов, которые покинули свои родные страны, чтобы жить в этих святых местах в набожном уединении. Последние из выживших были вынуждены исполнить самую трудную работу: перенести тела своих собственных родственников, уложить их на свободных участках и затем предать огню перед тем, как их самих убьют или продадут в рабство.