Кремлевский Папа

1

Осенним днём среди вокзальной суеты была замечена странная женщина. Она не походила на попрошайку или бездомную, каких движением страшных лет немало было выброшено за борт нормальной жизни. Странность состояла даже не в её лохмотьях и привлекательных чертах лица, а в том, с

каким гордым видом и достоинством несла она эти лохмотья. Будто её изящество и красота на время были прикрыты нуждою. В осанке и поведении странницы угадывались достоинство

и степенность, а затаенный, потухший взгляд говорил о каких-то страданиях и разладе с миром.

На вид страннице можно было дать лет тридцать восемь – сорок. Усталое,

бледное лицо, худые плечи, угасший вид. Она не знала, куда приткнуться в в

окзальной сутолоке и везде, где останавливалась, чувствовала себя виноватой.

В зале ожидания, где всегда полно народу, было неуютно и по-казенному грустно. Массивные скамьи, изрезанные похабщиной, всегда заняты, пол посыпан опилками, завален сумками, корзинами и

тюками.

Народ пробавлялс

я тем,

что предлагала скудная жизнь, довольствовался малым. Услышав очередной хрип-объявление в громкоговорителе, вокзальный люд хватал котомки и бросался к выходу. Свободные места занимали новые пассажиры, а

через пару часов остолбенело и по неизменной привычке броситься к поездам – навстречу неизвестной жизни. И

так ежесуточно, ежегодно. Людское движение, кем-то запущенное, не замирало в самые черные дни: народ заботился

, колготился, чтобы выжить.

За

этой вокзальной суетой с высокого пьедестала в зале ожидания смотрел Феликс, стоявший в длинной шинели из бронзы и таком же картузе. Рыцарь революции! О

н никому не мешал, но напоминал о суровой строгости сталинских законов. С ним народ

обвык, притерся и уже, как будто, не замечал. Только вновь приезжих он подавлял массивностью и пристальным взглядом. Иной старик с

полупустой котомкой подходил ближе полюбопытствовать и крестился, вернее, открещивался, размышляя вслух:

«Это сколько же металла вылито, истрачено! М

ать честная! П

ри нашей-то голопузости. И ведь исхитрились, окаянные, д

аже глаза, а в глазах зрачки вылить!» Как раз железным взглядом и поражал всех Феликс. Пассажиры

постепенно уживались с бронзовым соседом, признавали в нём неизбежный гнёт революции, иногда подбирались ближе и снизу

вверх всматривались в строгое выражение лица, пытаясь понять смысл строгости и то, зачем, за какой надобностью вздыбили его в зале ожидания. Но, не найдя ответа, тихо и скромно лаштовали котомки, утихомиривая свои

гнетущие мысли.