Красное и зеленое

Аркадий Павлович Ильин писал домой, в уральский город Златоуст:

«Война — войной, но мы не можем бросить свою работу. Мой шеф сказал, что институт ни при каких обстоятельствах не прекратит деятельности. Даже если фронт подойдет к самой ограде нашего парка. Когда он узнал о моем заявлении, что я хочу пойти на фронт, то разразился страшной руганью, грозясь превратить меня в пепел. Но потом остыл, стал ворчливо, по-стариковски упрекать: «А я — то надеялся на вас, Ильин…» И горько вздохнул. Я не знал, куда деваться от сознания вины, покраснел и, как провинившийся мальчишка, сказал ему: «Больше не буду. Извините». Сейчас мы вместе о ним работаем не то что прилежно или старательно, а прямо-таки зверски, с тем отчаянным накалом, который появляется, когда видишь конец огромного и трудного задания. И мы его выполним!

Не беспокойтесь обо мне, родные. Что бы ни случилось, я не оставлю своего дела и своих друзей. Вы еще о нас услышите!..»

Ион Петрович Терещенко, сослуживец и друг Ильина, тоже сумел как-то выкроить из своего страшно загруженного времени несколько минут и на ходу, в коридоре института, уселся писать письмо, отрываясь от листка только затем, чтобы прислушаться к смутному и грозному гулу от близкого теперь фронта.

«Милая и дорогая мама, — писал он, и карандаш выводил на бумаге не очень красивые и не очень ровные строчки. — Мы не бросаем работы, не покидаем своего поста, и, хотя все чувствуем огромную тревогу и нервозность, связанные с неминуемыми переменами, никто не поддается страху и панике. Спешу сообщить, что на фронт меня не взяли. Наш директор оформил на всех сотрудников бронь. Я спросил его, будем ли мы эвакуироваться, но он мне не ответил, и я понял, что он и сам не знает. Гнетущая неизвестность. Вокруг нас идут и идут на восток беженцы. Я все же надеюсь, что мы вовремя уедем на новое место. Не волнуйся, дорогая мама, я пока что в безопасности. Может быть, окажусь ближе к тебе. Скорее бы кончалась неопределенность, чтобы можно было засесть за любимое дело и целиком отдаться ему.

Целую тебя. Еще раз прошу, не волнуйся».

И еще одно письмо ушло в этот день из института — тонкий конверт с громадной сургучной печатью. Его повезли в областной город, в дом, охраняемый часовыми. Там его вскрыли, сломав печать, зашифровали, и тотчас же радист отстукал на аппарате ряд совершенно бесстрастных цифр. Они бесконечными точками и тире пронеслись в эфире, были приняты внимательным человеком в столице и затем легли на стол ответственного работника в виде нескольких скупых строк.

Вот эти строчки:

И мгновенно на юг полетел приказ: «Эвакуироваться за Волгу».

Получив приказ, Максатов дал указание: срочно эвакуироваться.