Котэ по имени Азур

Настенька была очень хорошей девочкой. Она родилась славной девочкой на радость бабушке. И когда её мама умерла от рака, а папа задохнулся в собственной пьяной блевотине под забором винного магазина, только Настенькины большие синие глаза, смотрящие на мир с бесконечной любовью, спасли её бабушку от отчаяния. Алина Николаевна казалась женщиной сильной. Главный врач поликлиники, член поселкового совета. В посёлке городского типа её побаивались и уважали за прямоту и честность. Настенька была бабушкиным ангелом. И только она знала, что бабулечка – ранимая, несчастная и одинокая. И когда поздними тоскливыми вечерами Алина Николаевна иногда тихо плакала на кухне, вспоминая дочь, умершего от инфаркта в самом расцвете сил мужа, жалея Настеньку, страшась за её будущее, девочка тихо вставала с постели, неслышно приближалась к бабушке, обнимала тоненькими ручками, вытирала с бабушкиного лица слёзы нежными пальчиками, целовала бабушкины руки и говорила: «Бабусечка, милая, всё будет хорошо! Я вырасту, выучусь на врача и буду с тобой работать. И мы никогда, никогда не расстанемся!»

Алина Николаевна, улыбаясь сквозь слёзы, крепко прижимала хрупкое тельце девочки к груди и клялась себе в том, что сделает всё, чтобы её внучка уехала из этого места, которое погубило её дочь, мужа и зятя.

Посёлок был местом, которое Алина Николаевна ненавидела всем сердцем. Когда-то сюда, за 101-й километр, высылали за статьи в основном не политические. И это сформировало дух посёлка. Работая в поликлинике, она видела безнадёжное вымирание и деградацию. Дети алкоголиков рожали детей – будущих алкоголиков. Местом силы для молодёжи был магазин «Афина» и прилегающий к нему «бар» – оплёванное семечками помещение с пластиковыми стульями и столами. Молодёжь и дети с 12 лет – все, как мухи, слетались каждый вечер к «Афине». На их лицах можно было заметить что-то родственное, объединяющее всех: отёкшие веки, сонный взгляд, плохие зубы и серая кожа с рождения. Они и вели себя, как одна большая стая: держались вместе, зная каждый своё место в иерархии. Самцы боролись за лидерство, чтобы выбрать лучших самок. Самки чувствовали себя значимыми, только если совокуплялись с альфа-самцами, используя все приёмы, чтобы завладеть вниманием самца: заговоры, подливание месячной крови в алкоголь, моральное и физическое подавление соперниц. Самым сильным желанием самок было забеременеть от альфа-самца, ну хотя бы не последнего по авторитету самца в стае. И тогда около магазина можно было гордо стоять с животом или коляской, свысока поглядывая на молодых самок, но в душе страшась их, потому что звериным чутьём оплодотворенная самка уже чувствовала своё скорое и неизбежное низвержение.

Алина Николаевна всё это знала. И в своё время она не смогла уберечь дочь. Та рано забеременела от первого красавчика на районе. Они поженились сразу после выпускных экзаменов. Он по-своему любил и молодую жену, и дочку. Но бесконечное хождение по бабам и пьянство сгубило и его, и дочь Алины Николаевны.

Алина Николаевна понимала, что сама уже не сможет вырваться из этого места, но обещала себе, что Настенька уедет, как только закончит школу, и больше никогда не вернётся сюда.

Настенька росла. Она была не похожа на местных девочек – слишком высокая, слишком тонкая. Светлые волосы до поясницы, бледная фарфоровая кожа и огромные серые глаза. Девочки в школе ненавидели её, мальчики удивлённо сторонились. Они привыкли видеть других девочек и женщин вокруг себя. Их матери, сёстры и одноклассницы в основном были чернявы, низкорослы, с большими задами и ранней мясистой грудью. От них пахло животным сексом и простотой. Настя – высокая, плоская, вечно запутавшаяся в своих длинных руках-ногах-волосах, вызывала брезгливость и злость. Они не понимали её. Она была эльфом из чужого леса. В том лесу была другая энергия – тонкая, чистая, тревожная. А они не хотели знать об этой энергии ничего. Если они нечаянно касались такой энергии через случайно услышанную музыку «дурацкой классики» или в письме Татьяны в «Евгении Онегине», которое заставляли учить в школе, то странные, тревожащие душу тонкие проводки врезались в их чёрствые, тёмные сердца, от чего становилось тоскливо, страшно и одиноко. И они, чтобы спрятаться от этих незнакомых чувств, бежали в свою стаю, заливая пивом незнакомую щемящую тоску и успокаиваясь среди соплеменников, в грубом запахе похоти и пота.