Костры на сопках

Рисунки К. Арцеулова

После долгого и утомительного плавания русский военный фрегат “Аврора” на всех парусах, легко рассекая океанскую волну, вошел в перуанский порт Кальяо.

Был апрель 1854 года.

Розовый утренний туман рассеялся, и город, весь залитый светом, открылся чудесной панорамой. Воздух был так прозрачно чист, что даже с далекого рейда отчетливо виднелись контуры каждого строения.

На левом берегу бухты высилась древняя крепость; справа, почти у самой линии прибоя, стояли виллы местной знати; за ними теснились крутыми уступами маленькие домишки с черепичными крышами. И повсюду тянулись к небу вечнозеленые кипарисовые рощи, высокие тополя, а дальше, к волнистой линии горизонта, виднелись Горы.

Военные корабли под английским и французским флагами стояли на рейде. Здесь были трехмачтовые фрегаты, быстроходные бриги, корветы, шхуны.

“Аврора”, ответив на приветствия военных кораблей иностранных государств, убрала паруса и стала на якорь.

Плавание “Авроры” было тяжелым. Из Портсмута в Рио-де-Жанейро шли при сильном волнении в океане. Мыс Горн обогнули в самое бурное время года.

Тихий океан встретил фрегат переменными ветрами, частыми грозами, проливными дождями и шквалами. Все это сильно измучило команду “Авроры”.

Сейчас все были довольны, что наконец пристали к берегу, и радовались предстоящему отдыху в порту.

К фрегату приблизилась шлюпка с таможенным чиновником.

Теперь уже недолго осталось ждать разрешения съехать на берег.

Свободные от вахты матросы, столпившись на баке, с любопытством приглядывались к очертаниям города и оживленно переговаривались.

— Что за народ здесь живет? — спросил молодой матрос писаря Егоркина.

— Известно какой! — с веселой издевкой ответил Егоркин. — Тут живет портовый народ.

Марсовый матрос Сунцов строго посмотрел на писаря:

— Ты толком отвечай, когда спрашивают. Нечего зубы скалить!

— А тебе что? Чего лезешь? — покосился на него Егоркин. — Давно линьков не пробовал?

— Вот постой, на берег съедем — я тебе линьки попомню, поквитаемся!

Егоркин отошел в сторону. Василий Чайкин, высокий матрос с широким, скуластым лицом, слушавший эту перебранку, покачал головой:

— Напрасно ты его зацепляешь. В недобрый час напакостит.

— Был бы ему ход, давно бы всех извел, — сдерживая гнев, проговорил Сунцов.

Смелый и опытный матрос, Сунцов был резок на язык, дух протеста всегда жил в его сердце, и из-за того он частенько подвергался порке. Его били много раз, но матрос, живучий и крепкий, быстро оправлялся и не становился податливей. На корабле “Николай-чудотворец” он получил сто ударов. Еле живого его доставили в госпиталь. Все думали, что Сунцов не выдержит той порки. Но, провалявшись в больнице несколько месяцев, матрос оправился. “Николай-чудотворец” к тому времени ушел в плавание, и Сунцова приписали к “Авроре”. Хотя порка на “Авроре” не имела такого распространения, как на других судах, но и здесь ему один раз уже пришлось лечь под линьки. На это и намекал писарь Егоркин.

На юте оживленно переговаривались офицеры. Разговор шел о порте Кальяо, о службе, о жалованье, о быстроходности кораблей.

И только один молодой офицер, казалось, не разделял всеобщего оживления. Это был лейтенант Николай Оболенский, совершавший свое первое кругосветное плавание. Невысокого роста, широкий в плечах, с лицом, покрытым крепким загаром, он, облокотившись о борт судна, задумчиво смотрел на светлозеленые волны океана.

— Николай, опять вы хандрите? — с мягким упреком проговорил кто-то около него.

— Оболенский обернулся. Перед ним стоял Андрей Охотников, натуралист, член Петербургского географического общества, так же, как и Оболенский, впервые совершавший кругосветное плавание. Мягкий, веселый, с открытым лицом, он пользовался всеобщим расположением на судне.

Охотников привез с собой на “Аврору” большую библиотеку и всем давал читать свои книги. Матросы относились к нему с какой-то трогательной, нежной заботливостью. Они охотно выполняли все его поручения, собирали для него во время стоянок ящериц, незнакомые растения, камни…

С первых же дней пребывания Охотникова на корабле между ним и Николаем Оболенским установились близкие, дружеские отношения. Николаю Оболенскому Охотников чем-то напоминал старшего брата Сергея, и он искренне привязался к молодому ученому. В темные Южные ночи, когда фрегат спокойно шел по бесконечной водной глади океана, они, стоя на юте, подолгу говорили о России, о литературе, о будущем. Николай рассказал Охотникову о трагической судьбе своего брата, томящегося в рудниках Сибири. Перед ним одним не боялся он горячо и взволнованно говорить о своих юношеских мечтах…

— Не печальтесь, Николай, — ласково сказал Охотников, прикасаясь рукой к плечу товарища, — все образуется. Не надо хандрить.

— Я не хандрю, — улыбнулся в ответ Оболенский. — Просто так, задумался.

И друзья присоединились к компании офицеров, ожидающих разрешения съехать на берег.