Комсомолец

— М-м-м… — замычал я от стреляющей боли в левой руке. Также горел огнем левый бок.

Кроме этих чувств, вдруг включились другие. Меня на чем-то везли, причем по неровному деревянному полу — был слышен перестук колесиков по доскам. Рядом кто-то успокаивающе бормотал. Сквозь веки мелькал свет от потолочных ламп. Было такое впечатление, что я в больнице и меня везут на каталке. Вот это уже казалось бредом. Вряд ли после того, как у тебя сгорела вся кожа на теле, а потом еще выстрелили из старого потертого пистолета в лицо, можно выжить. Бывали, конечно, такие случаи, не отрицаю, но со мной это вряд ли произошло. Меня, скорее всего, банально бы добили… да и добили.

Я приоткрыл глаза. Я лежал на правом боку, голый, прикрытый простыней. Сил не хватало, чтобы приподнять голову и осмотреться.

Сперва никак не удавалось сфокусировать взгляд, только и видел размытое покачивающееся светлое пятно рядом. Но вот, наконец, зрение вернулось в норму, и я неожиданно с удивительной четкостью разглядел конопатую девушку в медицинском белом халате. Она меня поразила выше всяких слов. Мало того что на ней были странные, я бы сказал, старинные халат с завязками и шапочка, так еще из-под халата выглядывал воротник формы цвета хаки. На нем виднелись петлицы с медицинскими эмблемами на зеленом фоне и по два треугольника.

«Сержант, — отметил я, мысли плавали, и никак не получалось сосредоточиться. — Реконструкторы? На майдане? Что за бред?»

В это время мы въехали в просторное и светлое помещение, где звучали мужские голоса. Девушка-сержант заметила, что я очнулся, и негромко сообщила неизвестному и невидимому мне врачу:

— Игорь Павлович, мальчик очнулся. Глаза открыл.

«Мальчик? Где мальчик? Я, что ли? Чушь какая. С моими тридцатью шестью мальчиком меня назвать сложно. Да и похож я сейчас, наверное, на обугленное полено… как там дочка? Может, есть шанс?» — вихрем пронеслись мысли в голове. Им не помешала даже сильная слабость от кровопотери и обезвоживания. Мне было знакомо это состояние, и я догадывался о характере травм. Все-таки есть огнестрел, не показалось в болевом шоке.

— Очнулся? Это хорошо. Петрович, что там с его отцом?! — крикнул неизвестный.

Кому, я не видел, так как смотрел на девушку, на светлые стены и на старинные медицинские шкафчики. Пахло больницей. Больше всего меня озадачил плакат на стене, военно-медицинской тематики и с датой в углу — 1940 год.

«Конструкторы долбаные, до мелочей все повторяют», — мелькнула мысль и пропала.

— Остывает, — на грани слышимости все-таки расслышал я. — Со стола снимаем.

— Вот это плохо, — сказал неизвестный и тут же скомандовал: — Давайте парня на стол, будем оперировать. Готовьте инструменты.

Когда меня приподняли в несколько рук, бок пронзила резкая боль, и, застонав, я потерял сознание.

Приподнявшись, я встал с кровати и, сунув босые ноги в тапочки, пошаркал к окну. Бок уже так не тянул, и недавно сняли гипс с руки, так что я по привычке сунул ее в косынку. Ходить я мог уже две недели как, чем активно пользовался, для зарядки обходя утром и вечером весь госпиталь. Удобно, хоть туалет сам посещаю. Не то чтобы я стеснялся, просто сам привык все делать. Я раньше бирюком был, только будущая жена и смогла меня растормошить и впоследствии показала, что такое это семейное счастье. Эх, Наташа-Наташа, надеюсь, в раю с дочкой и сыном тебе хорошо.

Присев на подоконник, я со второго этажа посмотрел на двор госпиталя, где с полуторки разгружали медикаменты двое солдат. Или как их тут называли — красноармейцев. Недавно закончилась пурга, и пожилой санитар сгребал большой лопатой снег в кучки, приготавливая их к вывозу. Вывозили снег на санях куда-то за окраину города.

В этом мире я находился вот уже чуть больше месяца. Да, для меня было шоком, что я оказался в чужом теле в чужом мире. Если разбираться, то получалось вот что.

Я погиб в том мире — возможно, в будущем, и это мое прошлое — и очнулся тут, в теле пятнадцатилетнего парнишки, в декабре тысяча девятьсот сорокового года.

Как все начиналось? М-да, в двух словах и не расскажешь.