Коленька

Ненавижу запах тыквы. Едкий, приторный, он так и ввинчивается в нос оранжевой щекочущей спиралью. Свербит так, что чихнуть хочется. А от каши с тыквой, даже если просто вспомню ее вид, меня тошнить начинает. Зато вот соседка, видать, тыкву любит. В прихожей, на галошнице возле ее комнаты, расположилась целая армия желтобоких кривых уродцев, с засохшими зеленоватыми хвостиками. Хотя, сама соседка - бабка Нина, уже давно не вставала с постели, тяжело болела. Это ее сестра, живущая где-то в деревне, приехала за ней ухаживать, и привезла с собой мешок тыквы. Как только дотащила - ведь сама вроде еще старше бабы Нины, совсем древняя старуха.

Я ее правда и видел-то всего два раза на общей кухне. Вся какая-то черная, словно земля въелась в глубокие морщины на лице, длинное платье допотопного фасона, с высоким, наглухо застегнутым воротничком, седые редкие волосы закручены в жалкую гульку на затылке. И так она на меня зыркнула, что я чуть чайник с кипятком не выронил из рук. Захотелось как-то сразу стать невидимым, просочится вдоль стеночки сквозняком, к себе в комнату. Ни дать ни взять - королева на коммунальной кухне увидела чернь. Чернь -это я. Понаехавший.

Мои родители купили мне комнату в Питерской коммуналке, чтобы я мог жить не в общаге, и после обучения в институте здесь же и устроится. Все таки столичный город, не наша Кызылорда. И я им был очень благодарен за такой подарок. Город оказался чудесным. Поначалу все было странно, но потом я привык. Дом мой был в центре, недалеко от Московского вокзала, все как положено - двор-колодец, истертые до дыр ступени в парадной, решетка на арке, ведущая к ней, и сама квартира - просто место для съемок артхаусного фильма.

Вековые наслоения обоев разной расцветки в длинном коридоре, заставленном старыми шкафами, полками для обуви; на стенках висели чьи-то тазы, корыта, на вешалках пылились драповые пальто, изъеденные молью шубы и кроличьи шапки. Словно эта одежда осталась от людей, которые здесь уже давно не живут. Я, когда переехал, понял, что в наследство мне досталась приколоченная возле моей двери доска с крючками, на которых грудой висели: грязный полушубок из коричневого нейлона, ватники, пропитанные мазутом, и полка для обуви, как ее тут называли - галошница, забитая стоптанными ботинками, облезлыми тапками, воняющими псиной, и как венец - над дверью красовались огромные оленьи рога. Присобаченные на дощечку.

Рога меня поднапрягли сразу, поэтому они первые отправились на помойку. Отодвигая галошницу, обнаружил пару засохших трупиков мышей и небольшой блокнот, явно выпавший из чьего-то кармана. На пожелтевших страницах корявым почерком были записаны долги. “Варя - 5 рублей, взял 7 ноября, Нина Ивановна - рубль, взял 10-го на опохмел.” И другие увлекательные события из жизни какого-то работяги, тянувшего от зарплаты до зарплаты. Запись от 11 ноября гласила: “Просил у Нинкиной сестры рубль, не дала, сволочь. Проклинала, сказала что изведет, если пить буду. Как протрезвеешь - не ходи к ней. Ниче, злыдня, не даст.“ Хорошенькое напоминание.

Блокнот отправился в мусорку, вместе с заскорузлыми ботинками и мышиными останками.

Но, даже сделанный ремонт не дал мне почувствовать себя хозяином в уютной комнате. Соседей своих я за все шесть лет так и не узнал. В коммуналке было восемь комнат. Одна стояла закрытая с того времени, как я приехал. Иногда приходил невысокий толстый мужчина в фетровой шляпе и темных очках, открывал дверь, пару минут ходил в пустой комнате, выходил обратно, закрывал ее на ключ, и перекрестив дверь на прощание, быстро сматывался. Что это был за ритуал, я терялся в догадках. Спросить у него было как-то неудобно, да и смотрел этот мужик всегда в пол, словно боялся встретиться с кем-то взглядом.

Сегодня вечером в коридоре было пусто. Пока я стягивал ботинки, вышла из своей комнаты Тошка. Жила она через дверь от меня, и училась в художке имени Рериха. Будущая звезда галерей, как она считала. Черное шелковое кимоно на ней так подчеркивало убогость места, где мы живем, что я невольно ухмыльнулся.

— Никит, так чет воняет у нас в коридоре, ботинки твои что ли? — девушка брезгливо сморщила точеный носик.

— Знаешь что, Тонь, может это краски твои воняют? Или ты опять суп на плите забыла на пять дней? А? — я и так был злой и уставший, а тут прямо завелся. — Может, это твое говнотворчество так пахнет?

— Плебей! — процедила Тошка сквозь зубы, и пошла на кухню, гремя крышкой оббитого эмалированного чайника.

— Это тыква, видишь у баб Нины на галошнице стоит, это она так пахнет. — зачем-то стал оправдываться я.

— Тыква у тебя на плечах.

И девушка скрылась в глубине длинного коридора. Рисовала она странные картины в стиле Пикассо, говорила что ей приходят видения по ночам, какие линии должны быть на холсте и экспериментировала с веществами, как она выражалась, расширяющими сознание. Воняет ей. Ишь, богема нашлась.