Кольцо обратного времени

В тот день хлынул громкий дождь, это я хорошо помню. В Управлении Земной Оси что-то разладилось: праздник Большой Летней Грозы планировался через неделю. А косые прутья дождя звучно секли окна, по бульвару мчались пенистые потоки. Я бегом поднялся на веранду восьмидесятого этажа и с наслаждением подставил лицо незапрограммированному ливню. Я, конечно, мигом промок до нитки. И когда Мэри позвала меня, не откликнулся: я знал, что она сердится. Я и раньше не надевал плаща, выбегая на дождь, всегда это вызывало у нее недовольство. Она продолжала звать:

— Эли! Эли! Опускайся! Тебя вызывает Ромеро.

Когда Мэри упомянула Ромеро, я возвратился. Посреди комнаты стоял Павел. Это было, естественно, изображение, а не он, но стереопередачи теперь достигли такого совершенства, что во мне, во всяком случае, порождают впечатление телесного присутствия, мне всегда хочется пожать руку образу собеседника.

— Дорогой адмирал, плохие новости! — сказал Ромеро.

Я уже двадцать лет не адмирал, но иначе он меня по-прежнему не называет.

— Мы наконец разобрались в обстоятельствах гибели экспедиции наших друзей Аллана Круза и Леонида Мравы. Должен с сокрушением вас информировать, что первоначальная гипотеза случайной аварии опровергнута. Не оправдалось и предположение, что Аллан и Леонид допустили просчеты или совершили опрометчивые действия. Все их распоряжения посмертно подтверждены Большой Академической Машиной: действия наших бедных друзей были наилучшими в тех ужасных условиях, в какие они попали.

— Вы хотите сказать, Павел… — начал я, но он не дал мне договорить. Он был так взволнован, что пренебрег своей неизменной вежливостью.

— Да, именно это, адмирал! Против них велись военные действия, а они и не догадывались! Они докладывали о стихийно сложившейся трагической обстановке, а мы расшифровали целенаправленные удары. Они твердили о диковинках природы, а реально было противодействие коварного врага, неумолимо возводившего барьеры на их пути. Не было чудес природы, дорогой адмирал, была война! Наша первая экспедиция в ядро Галактики погибла на поле звездных сражений, а не в игре стихий, — такова печальная правда о походе Аллана Круза и Леонида Мравы.

Ромеро всегда изъяснялся велеречиво. С тех пор как его избрали в Большой Совет и назначили главным историографом Межзвездного Союза, эта забавная черта характера еще усилилась. Возможно, в древности только так и разговаривали, но меня иногда раздражает его манера, стиль этот слишком высок для повседневных дел. В данном случае он соответствовал обстановке. О гибели первой экспедиции в ядро Галактики по-иному нельзя было говорить. Я спросил:

— Когда похороны погибших?

— Через неделю. Адмирал, вы первый, кому я сообщил о новостях, связанных с экспедицией Аллана, и вы, несомненно, догадываетесь, почему мы раньше всего обратились к вам!

— Несомненно другое: понятия не имею, зачем я понадобился вам!

— Большой Совет хочет посоветоваться с вами. — Ромеро говорил с такой значительностью, словно доверял мне тайну, не менее важную, чем разгадка гибели экспедиции. — Мы просим вас поразмыслить о том, что я сообщил.

— Буду размышлять, — сказал я, и образ Ромеро растаял.

Накинув плащ, я возвратился в сад восьмидесятого этажа.

Вскоре ко мне присоединилась Мэри. Я обнял ее, мы прижались друг к другу. Ясное утро превратилось в сумрачный вечер, не было видно ни туч, ни деревьев бульвара, ни даже растений шестидесятого этажа. В мире сейчас был один дождь, сияющий, громогласный, певучий, столь восторженно упоенный собой, столь стремительный, что я пожалел об отсутствии у меня крыльев: надо было в воздухе побороться с потоками этой ликующей воды, полеты в авиетках все же не дают полноты ощущения.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала Мэри.

— Да, Мэри, — ответил я. — Ровно тридцать лет назад в такой же праздник Летней Грозы я мчался среди потоков воды и ты упрекнула меня, что фанфароню в воздухе. Мы постарели, Мэри. Сейчас бы я не сумел удержаться в сплетении электрических разрядов.