Клятва Марьям

Место действия: альтернативно-историческая вселенная. Палестина, Финикия, Сирия (Земля Шам).

Время действия: 7438 год от рождения Адама.

Поезд качнулся, набирая ход. Состав выполз из теснины между охристых скал, и за окном замелькали пейзажи Гефсимании. Церквушки, синагоги, мечети и особняки богачей сменялись оливковыми рощами, свечами кипарисов и зелеными квадратами полей.

Орест Альгердович, не сдержавшись, постучал набалдашником по стеклу. Звук был приятный, чистый. Ребячество, конечно, но не удержался – уж очень удивительным казался ему триумф человеческой мысли. Стекло было отличного качества – абсолютно прозрачное и ни капли не искажало перспективу. Сидело в золоченых рамах прочно, не дребезжало. Еще одна прекрасная деталь в громадном механическом чуде.

Самоходный паровой локомотив, творение инженерного гения Герона Александрийского[1]. Он должен доставить его в Хошкани, столицу автономного царства Ханигальбат, всего-то за полутора суток. В то время как на корабле, или тем паче на лошадях, этот путь продлился бы значительно дольше. Кто мог бы подумать, всего век назад, что золотые пески Аравии будут с ревом и клокотом пересекать громадные железные монстры?

Устыдившись своего порыва, он опустил трость на пол и оперся о золоченую голову сфинкса. Нога все еще давала о себе знать. Острые боли терзали его, словно огонь Джаханнама. Как там сказано в Коране? «И для неверных из огня будут покроены одежды». А ведь он – неверный кафир[2]. Странно, что наказание постигло его еще до смерти, но ведь неисповедимы пути Господни – «ведь Твой Господь, поистине, Вершитель всего, что пожелает»[3].

Чтобы отвлечься от очередных мучительных приступов боли, Орест повернулся и стал смотреть в окно. Покатый лоб Елеонской горы остался позади, и вот потянулась унылая равнина, заросшая пожухлым кустарником. Поезд ускорялся и устремлялся по направлению к Назарету. Словно посвистывающее и грохочущее по рельсам механическое чудовище, «Конь Всевышнего» со стремительностью ласточки преодолевал бесплодные равнины.

Обстановка вагона подкупала сибаритским сочетанием роскоши и уюта. Стены были обиты панелями из полированного тиса; на полу лежал пушистый ковер. Наверно, из самого Пенджаба – только там могло родиться такое чудо с подлинно индийским буйством красок. Сказочно быстрый поезд, самый быстрый во всей Земле Шам[4].

Бывший рязанский обер-полицмейстер поморщился и вытащил из внутреннего кармана сюртука небольшую коробочку с лекарствами. Раскрыл ее, вытащил кроваво-красную пилюлю и, положив на язык, проглотил. Наркотики, конечно, не самое лучшее, что может позволить себе человек, но по крайней мере они притупляют боль.

Нужно было вернуться в купе. Не стоило без нужды утомлять поврежденную ногу.

Орест неловко повернулся и переложил трость в другую руку, чтобы открыть дверь. Но в этот момент произошло то, что заставило его позабыть обо всем. О намерениях, пейзажах, техническом прогрессе и даже – о Всемогущий! – о своей боли.

В коридоре стояла девушка. Оресту показалось, словно у него внезапно проявился симптом Лермитта: ощущение удара током, распространяющееся сверху вниз вдоль позвоночника.

Она была прекрасна.

Орест Альгердович Кухулин не смог определить, к какой национальности относится незнакомка. Турчанка? Курдистанка? Или же уроженка Гаскони? Было в ней что-то волнующе южное, а может, даже восточное… но не было характерной черты, которая помогла бы отнести ее к тому или иному народу.

В ней не было греческой идеальности черт. Крупноватый, слегка выступающий нос; чувственные губы; резкие очертания подбородка, высокие скулы. Ее кожа была темной, матово-золотистой – то ли от природы, то ли от густого загара. Пожалуй, модницы с Елисейских Полей могли бы счесть ее безобразной.

И в то же время она была похожа на сказку.

Глаза! Все дело было в глазах. Большие, миндалевидные, с характерным азиатским разрезом, темные и блестящие, словно гагаты, – они затягивали в омут, погружали в царство неги, волшебства и обмана.

Одета она была вполне обычно – по последней моде от галльских модельеров. Узкий жакет превосходно подчеркивал осиную талию; пенилась кремовая рубашка с пышной горловиной и рукавами; а юбка-колокольчик настолько плотно прилегала к крутым бедрам, что казалось, будто бы ее и не было вовсе. В своем одеянии, пошитом из парчи и атласа, она напоминала белую лилию, по волшебству распустившуюся посреди Иорданской пустыни.

Единственное, что отличало девушку от британских вертихвосток – это гишпанская мантилья: длинный кружевной шарф-вуаль, одетый поверх высокого гребня, вколотого в прическу. Она добавляла нотку бунтарства и эклектики в традиционный европейский наряд – и аромат загадочного Востока. Два непослушных локона, черных как смоль, выбивались из-под газовой ткани.