Клинки

Солнце заливало долину багровым закатным светом. Чернела оттаявшая земля, кое-где в тени грязными пятнами проступал рыхлый умирающий снег. Долина просыпалась от зимней спячки – пропитанная влагой почва скрывала набухшие семена, пробуждались в деревьях застывшие за зиму живительные токи, еще медленные и вялые, но крепнущие с каждым днем. Наполнились жизнью мелкие мутные лужи, на свет и тепло выползла помятая сонная муха, а длинноухий линяющий заяц бодро обгрызал на кустах округлые бугорки почек.

Лишь там, где вздыбились древние горы, царили холод и зима. Недоступные пики сверкали первозданной нетронутой белизной, разделенные отвесными темными провалами. И ослепительно блестел на солнце их вечный нетающий снег.

Только беркуты знали это место в горах, недоступное бескрылым земным созданиям – ровную квадратную площадку на вершине высокого пика, где хозяйничает бродяга-ветер. Небольшой прямоугольный ящик, наполовину вросший в мерзлую землю, грязно-серый, без выступов и впадин, неподвижный и безжизненный. Беркуты его не боялись, отдыхая на теплой шероховатой поверхности. Теплой, несмотря на окружающие ящик снега.

Но ящик не был просто бессмысленной глыбой. Там, внутри, жил таймер, отмеряя минуты и часы, дни и столетия. И когда подходило время он извергал сложный и мощный телепатический импульс, раз в тысячу лет. А потом ждал ответа, пусть слабенького и несмелого. И, не дождавшись, замирал еще на тысячу лет, чтобы вновь послать в мир отчаянный крик – призыв к пробуждающемуся и крепнущему разуму.

Шестнадцать раз импульс оставался безответным. Правда, последний раз послышался слабый и неясный шепот, но ответом это назвать было еще нельзя.

Когда солнце коснулось краем горизонта и над долиной повис вечер, последний регистр таймера сбросился на ноль и в пространство ушел очередной, семнадцатый импульс.

На этот раз его услышали и поняли. Эхо пришло сразу с трех сторон, с интервалом всего в полсекунды. Ящик засек направления, оценил расстояние, снял с эха матричные отпечатки и оцепенел, ожидая дальнейших сигналов.

То, ради чего он здесь стоял, началось.

Габариты, мм – 1572 х 1505 х 620.

Вес (масса), кг – 110.

Дальность, км, – до 6000.

Мощность импульса, бВт – 12, 4.

Состав импульса: (для данного изделия)

1. Верхний модулятивный ряд, ВМР: характеристика объекта, качественная и количественная.

Накладывается на индивидуальный ряд корреспондента.

2. Нижний модулятивный ряд, НМР: прямая информация о нахождении объекта, координаты введены.

3. Боковая немодулированная. Блокирование интереса к источнику составляющая (на подкорку): информации, закодированной в ВМР и НМР, ложная память о давнем обладании ею.

Предусмотрен модуль непрерывного сканирования на частоте первого эха, а также возможность дежурного приема и перенастройки на биочастоты второго, третьего и т.д. эха при длительном прекращении первого.

Примечание: Ретранслятор устанавливать только горизонтально!

Оставалось еще около двух часов ходьбы, когда Вишена решил передохнуть и съесть остатки мяса. Лес мрачно наваливался на тропу, смыкаясь вверху сплошным зеленым сводом, но Вишена давно привык к его постоянному давлению. Мало кто в здешних краях решался на путь в одиночку через Черное – громадный старый бор, за которым прочно закрепилась дурная слава. Вишена все же пошел, потому что попутчиков не нашлось, а не откликнуться на зов Боромира он не мог. Четвертый день Вишена мерял шагами единственную тропу через Черное, вспугивая зверье и нечисть, и пока никто его ее трогал. Правда, второй ночью кто-то долго бродил вокруг костра, Вишена явственно видел темный силуэт и два пылающих красным глаза. Пришлось обнажить меч и два волшебных изумруда на гарде отогнали ЭТОГО. Кто ЭТО был, Вишена так и не понял. Для вовкулака он слишком велик, а для упыря вел себя уж очень тихо. Впрочем, Вишена не особенно ломал голову – мало ли нечисти водится в Черном?

Костер разводить не имело смысла – он хотел передохнуть и подкрепиться, чтобы сегодня же успеть к Боромиру. Привалившись спиной к старой сосне, Вишена жевал сушеное мясо, щурясь и поглядывая вверх, на пробивающийся сквозь кроны солнечный свет, изредка зачерпывая ладонью из шустрого лесного ручейка холодной, до ломоты в зубах, и чистой, как горный хрусталь, воды.