Кастрюлька с неприятностями. Принцы только такое всегда говорят... Семь гвоздей с золотыми шляпками (3 в 1)

Все-таки идти на работу пешком и к четырем часа дня существенно приятнее, чем к девяти утра добираться на любом виде общественного транспорта.

Тротуар вымощен розовыми каменными плитками, вдоль него высажены липы, с которых еще не полностью осыпались золотые листья; двери лавочек на бульваре периодически распахиваются, обдавая идущих то запахом свежих булочек с корицей и кардамоном, то ароматом новомодных духов и пудры, то сладкой свежестью апельсинов.

Можно сказать, что от дома до работы меня ведут не только глаза, но и запахи…

Потому что, собственно говоря, запахи — это моя профессия. Я — нос.

Эта особенность моего организма выяснилась довольно рано, когда я только начинала говорить, года в полтора. Я с закрытыми глазами отличала маму от бабушки и папу от дядюшки Ф. Ну, а как же иначе — ведь все они пахли по-разному! Бабушка — яблоками, мама — ванилью и медом — а когда сердилась, мед становился горьким и насыщался нотками черного перца. Папа с утра пах лавандой и можжевельником, а вечером приносил домой резкий запах лошадиного пота, дубленой кожи и свежей травы. Дядюшка… ну, с ним сложно. Он пах книгами, пергаментом, горящими свечами — но еще почему-то грозой, хвоей и солью.

Ну, что уж тут вспоминать, вся моя семья оказалась далеко, на другом конце немаленького континента, так уж вышло…

В раздевалке меня встретила Майя, единственная, кого я могла назвать подругой в этом городе. Глазищи ее горели зеленым кошачьим светом от распирающих ее новостей.

— Ты еще не в курсе! — нет, это был не вопрос, это явно было утверждение. — Я сейчас от новостей лопну! Давай переодевайся, я тебе все расскажу.

Я сняла уличную одежду, быстро приняла душ и пробежала через сушилку, после чего стала неторопливо надевать униформу — белые рубашку и комбинезон и шапку, под которую убрала волосы. Майя приплясывала рядом в нетерпении.

— Идем, идем скорее, у нас есть первая чашка кофе! — она тянула меня за рукав.

Ресторан еще был закрыт — открывается он с 8 вечера, только на ужины — и персонал может выпить чашку кофе за столиками в зале, до того, как их накроют белоснежные скатерти.

— У нас будет новый шеф! — выпалила Майя, едва мы сели.

— И что? — поинтересовалась я, выбирая печенье посуше. — У нас уже давным-давно ожидается новый шеф, тех пор, как старый ушел на дворцовую кухню.

— Ты не понимаешь? У нас СЕГОДНЯ будет новый шеф. Через полчаса приглашают на кухню знакомиться! — Майя со стуком поставила чашку на блюдце. — Ну что ж ты такая деревянная, а?

— Через полчаса все мы так и так будем на кухне — тебя ждет крем для пирожных, а мне надо подобрать пряности к оленине. А, кстати — где Норберт?

— В кабинете, разумеется, как раз и ведет беседу с новым ше-е-ефом!.. — последнее слово было моей неугомонной подругой почти пропето.

В общем-то, неудивительно, что она так радовалась — при том уровне конкуренции, который существует среди ресторанов в нашей столице, трудно выжить, не прикрываясь лавровым венком кого-нибудь именитого.

— Ну, отлично, тогда пошли. В восемь мы открываемся, и никто из клиентов не будет ждать, ты же знаешь! — я забрала с собой грязные чашки, донесла их до посудомойки и отправилась в свою кладовую.

Все стены небольшой прохладной комнатки закрывали деревянные стеллажи, на полках которых стояли бесчисленные банки и баночки с притертыми пробками. Отдельный стеллаж занимали ступки — деревянные, из твердой и гладкой оливы — для можжевеловых ягод и зерен кардамона; фарфоровые, купленные в магазине химреактивов — для кристаллов морской соли, для зерен зеленого и розового перца, зернышек горчицы черной или же желтой. Сверкали полированными боками мельницы для перца и крупной розовой соли, терки для мускатного ореха, ложечки и ножички…

Сухие травы для готовки я, разумеется, хранила в закупоренных плотно стеклянных банках — но не могла и отказать себе в удовольствии, и развесила у дальней стены несколько пучков особо ароматных трав — пажитника, лимонного сорго, несколько веточек каффира…

Это было мое царство вот уже четыре года, с того самого дня, когда мы с Норбертом, зацепившись языками на какой-то необязательной вечеринке, поспорили — смогу ли я опознать вслепую все пряности, которые он найдет на кухне своего ресторана?

Ну, разумеется, он проспорил — не так их было и много на его тогдашней кухне, пряностей. На тридцать втором образце — как сейчас помню, это был орегано — Норберт поднял руки и сказал:

— Сдаюсь! — Все присутствующие зааплодировали, а он добавил — И прошу леди осчастливить мое скромное заведение, приняв под свою руку нашу кладовку ведьмы!

Не знаю, почему я согласилась.

То есть, нет — знаю, конечно — хотя мне не нужен был заработок, сидеть без дела было скучно. И отделанная теплым золотистым деревом комнатка стала моим вторым домом, заполнилась постепенно моими любимцами и находками, инструментами, результатами экспериментов и тетрадями с записями.