Карандаш с полустертой надписью

Поезд уже полчаса как укачивает меня в своей прокуренной плацкартной колыбели. Я один, остальные три места пустуют. В боковушке — тоже никого.

Начинаю дремать, но вот на какой-то промежуточной станции являются попутчики. Здороваются со мной, распихивают сумки, садятся.

«Уфф!» «Уфф! Жарко сегодня!» «Ага!» Один — худой пожилой почти-старик в видавшем виды коричневом костюме, с тертой шляпой. Шляпу он кладет рядом с собой и некоторое время глядит в немытое окно. За окном — лес, лес, лес…

Второй — мужчина-здоровяк, из тех, что в любой компании становятся неиссякаемым источником энергии. Добродушен, простоват, но только на первый взгляд. Этот, отдышавшись, достает сумку, раскладывает на пластиковой столешнице припасы.

Почти-старик немного суетливо следует примеру здоровяка. Пытаются пригласить меня — (взбулькивает бутылочка домашнего, клацают, соприкасаясь со столешницей, неизменные вареные яйца) — я, понимая, что обидятся, все-таки отказываюсь. Мол, уже поел. «Ну извини…» — «Да ничего. Приятного аппетита» — отворачиваюсь к стенке. Пытаюсь заснуть.

Попутчики говорят о войне. Все правильно, война сейчас на втором месте после жары. «Будет — не будет?» Здоровяк вспоминает Нострадамуса, мол, тот как раз нечто подобное предсказывал. И как раз на август.

Еще выпивают, жуют, вздыхают.

— А слышали, — снова оживляется здоровяк, — в России вроде как открыли новую возможность использовать ядерные бомбы. Чтобы результат при этом был только в определенном месте. «Точечные удары» называется.

Почти-старик вздрагивает, нервно смеется (напуган):

— Ну что вы. Если бы в Америке или там в Японии — я бы еще поверил. Но в России… Там же (впрочем, как и по всему бывшему Союзу) разгильдяйство — у кого-нибудь непременно хватит ума поставить на пульт управления валенок. Нет, сомневаюсь.

— В чем именно сомневаетесь? Что придумают?

— Что получатся у них эти «точечные удары». Чего-то напортачат и взлетим всей планетой на воздух.

Хмыкает и поправляет себя:

— То есть, не на воздух, а в космос. Хотя, какая в сущности… Вы вот лучше скажите, что там Нострадамус — на самом деле обещал войну?

Здоровяк кивает, во рту у него утвердительно хрустит огурец: «Обещал».

Некоторое время молчат.

Выпивают, закусывают, выпивают, закусывают. За окном проносится встречный, на несколько секунд заслоняя солнце.

— Скажите, — решается почти-старик, — вы верите, что одному человеку дано изменить историю?

Встречный проехал, в вагоне посветлело.

Здоровяк недоуменно пожимает плечами:

— Так ведь примеров — тьма. Возьмите Христа. Возьмите Магомета. Возьмите, наконец, Гитлера. А почему вы?..

— Я ведь почему спрашиваю, — перебивает его почти-старик. — Эта война. И жара эта дурацкая. Все одно к одному, — он вытирает рукой вспотевшее лицо, откидывается. — Все одно к одному. Но ведь не может быть, чтобы… — вздыхает и наклоняется к собеседнику: — Представьте себе: карандаш. Обыкновенный такой карандаш, черный, с золотистыми буквами на одной из граней. Буквы, правда, не все читались, краска стерлась. Можно было разобрать только «кар…д…ш вол…ный». И все. Нашел я его на почте — валялся на столике, рядом с бланками. Я подписку оформлял, сел, значит, взял сначала карандаш, потом сообразил, что нужно ж ручкой заполнять — ну и сунул его в карман. На автомате, мне ж он триста лет не нужен, что я, вор, что ли? Но заметил только дома. Выложил на тумбочку рядом с телефоном, собирался занести обратно на почту. На буквы внимания поначалу не обратил. Приготовил себе ужин (я один живу, вот уже два года будет, как жена умерла), ужин, значит, приготовил и сел телевизор смотреть. А тут — телефонный звонок. Оказывается, старинный приятель — и мы с ним болтаем несколько часов кряду. А я, знаете, люблю, когда по телефону говорю, всякие узоры на бумаге выводить. У меня даже специальные лежат листочки, чтобы было где. И вот я разговариваю с Петрпалычем, разговариваю, а сам малюю всякие там заборы и прочую дребедень. Малюю-малюю, потом ладонью на минутку прикрыл — и чувствую: заборы вроде выпуклые стали! Посмотрел — точно, как настоящие.

Я сначала списал на тени, на сумерки — в комнате как раз потемнело, а потом мы договорили-таки, попрощались и я включил свет. И вот, представьте, лежит на листке бумаги самый настоящий заборчик высотой в спичечный коробок, а длиной — сантиметров десять. Из досочек, но без гвоздей — поэтому когда я попробовал его поднять, он и распался на эти досочки. Вот что бы вы подумали?

— То есть? — не понял здоровяк. Кушать он давно перестал, ополовиненную бутылку предусмотрительно отодвинул подальше от соседа и смотрел на него настороженно: вот, мол, ведь как бывает — угостишь человека, а у того крыша и едет, не спросясь разрешения.

— Ну если бы с вами такое случилось, — уточнил почти-старик.

— Со мной такое не случается, — со значением произнес здоровяк.