Изгнанники Земли

Был ясный день. Глубокая могильная тишина и мертвое безмолвие царили в обсерватории, когда Норбер Моони открыл глаза и оглянулся кругом. Томительный жар словно повис в воздухе. Моони не сразу мог отдать себе отчет в том, что случилось и много ли времени прошло с тех пор. Он сознавал только, что находится теперь в круглой Зале Ручек, на оттоманке, стоявшей под черного дерева дощечкой, на которой укреплены были слоновой кости ручки с литерами А и В; он лежал навзничь, по всей вероятности, опрокинутый первым сильным толчком катастрофы. Кругом царил страшный хаос и картина полного разрушения: столы, стулья, диваны, шкафы, — все это было опрокинуто, поломано, раскидано, электрическая люстра изогнута и скручена, магнетометр лежал на полу изломанный и разбитый, дорогой фарфор чайного прибора также весь перебит и черепки разбросаны по всей зале. Гертруда Керсэн, Фатима, доктор Бриэ, баронет и Тиррель Смис лежали без чувств, кто на диване, кто на полу, опрокинутые первым ужасным толчком землетрясения.

Первой заботой молодого астронома было кинуться на помощь к Гертруде Керсэн, точно так же, как и в момент катастрофы последним его сознательным действием было уберечь ее. Он нашел девушку в глубоком обмороке, но, насколько можно было видеть, без малейшего ранения; пульс ее слабо бился, а из полуоткрытых уст вылетало слабое дыхание, подобно дыханию спящего ребенка.

Едва успел Норбер Моони убедиться в этом, как в силу какого-то инстинктивного движения бросился к доктору, который сидел в кресле, где его застала катастрофа, и крепко спал. Он сидел у стола, теперь опрокинутого и изломанного, и, очевидно, собирался выпить свою чашку чая, когда ошеломленный страшным ударом потерял на время сознание, а затем незаметно перешел от обморока к крепкому сну. Но достаточно было дотронуться до его плеча, чтобы заставить его раскрыть глаза.

Он начал с того, что стал с особенным усердием протирать их, затем осмотрелся кругом, видимо, сильно удивленный тем, что видит перед собой, потом встал на ноги и с минуту стоял неподвижно, как будто на него нашел столбняк. Наконец это прошло, и тогда он обратился к Норберу Моони, все еще стоявшему подле него, со словами:

— Кой черт! Да что это случилось с нами?

— К сожалению, я не могу сказать вам сейчас ничего положительного на этот счет! — отозвался молодой ученый. — Но, слава Богу, вы уже на ногах, доктор! А это главное! Пойдемте же скорее, посмотрите, чем можно помочь вашей племяннице, которая лежит вон там без всяких признаков сознания, очевидно, это только обморок…

Доктор послушно, но как-то автоматически последовал за молодым человеком к дивану, на котором лежала бесчувственная молодая девушка, машинально взял ее руку, нащупал пульс, но оставался неподвижен и не произнес при этом ни слова.

— Ведь пульс еще бьется? — тревожно и до некоторой степени досадливо спросил его Норбер Моони, державший в своих руках другую руку Гертруды. — Что же надо делать? Говорите же, доктор!

Доктору, очевидно, пришлось сделать над собой громадное усилие, чтобы ответить как бы сквозь сон:

— Ящик с медикаментами…

Моони сразу понял, чего от него требовали, в одну минуту он бегом пробежал в смежную комнату, служившую людской, где находилась обыкновенно маленькая походная аптечка и ящик с медикаментами, о котором упомянул доктор. Он почти не заметил Виржиля, который лежал растянувшись на полу, поперек дороги, и на которого он едва не наступил. Не долго думая, Моони перескочил через бесчувственного слугу и, захватив упомянутый ящик, также бегом вернулся к тому дивану, где лежала Гертруда.

— Какое из этих лекарств нужно вам? — спросил Норбер Моони, откинув крышку ящика, — какую баночку прикажете достать?

— Серный эфир! — как-то автоматически ответил доктор Бриэ с неподвижно устремленным в одну точку бессмысленным взглядом.

Молодой астроном в одну минуту распечатал флакон с соответствующей надписью, достал его и, не считая нужным обращаться с дальнейшими расспросами к доктору, сам поднес флакон с эфиром к лицу молодой девушки и стал смачивать им ее лоб и виски. Эфир этот тотчас же подействовал освежающе на больную, и этого простого приема лечения было вполне достаточно, чтобы привести молодую девушку в сознание. Она открыла глаза, слегка приподнялась на диване и осмотрелась вокруг себя удивленным, недоумевающим взором.

— Фатима! — прошептала она слабым еще голосом, видя, что ее маленькая служанка лежит у ее ног все еще в бесчувственном состоянии.

— Она еще не пришла в сознание, — отвечал Норбер Моони, подходя к бедной девочке и склоняясь над ней, чтобы и ей дать понюхать эфиру и брызнуть несколько капель в лицо. — Будьте спокойны, она сейчас очнется! Видите, она уже начинает приходить в себя…

— Фатима! — повторила еще раз Гертруда Керсэн, окликая свою любимицу.

— Добрая госпожа!.. — отозвалась девочка, делая над собой усилие, чтобы встать и приблизиться к своей госпоже.