Избранное в 2 томах. Том 2. Театр неизвестного актера. Они не прошли

Недолгое мне выпало счастье знать эту радость — быть в театре только зрителем.

Бόльшая часть моей жизни так или иначе связана с жизнью театра. И театр я видел всяко. Я видел его глазами провинциального любителя и глазами столичного актера, глазами беспринципного халтурщика и высокопринципиального экспериментатора. Я смотрел на него с точки зрения председателя профессиональной организации и руководителя самодеятельности, был членом главреперткома и газетным рецензентом, инспектором Наркомпроса и редактором разнообразных театральных изданий, был и эстрадником, и драматургом тоже.

Но как прекрасно быть в театре только зрителем!

Пойти в театр!

Войти в этот чудесный, чарующий мир, полный волнений и радостей, тайн и таинств и неведомых соблазнов, которые подстерегают тебя везде, даже там, где ты их меньше всего ждешь!

Гаснет свет. С тихим шорохом взвивается занавес, порыв ветра ударяет со сцены, залитой светом, — и сердце твое замирает.

Теперь — вместе с героями прожить целую жизнь за эти три, таких беспредельных и таких неуловимо-коротких часа вечернего спектакля. Всем сердцем любить героев и со всей страстью ненавидеть их, страдать страданиями героев и радоваться их радостями и уйти исполненному неизведанных чувств и озаренному светом новых дум и идей.

Это знает только зритель.

Любовь мастера к своему творчеству — актера к театру, писателя к литературе, музыканта к музыке — это любовь всегда страстная и ревнивая, иногда самозабвенная, но чаще — эгоистичная. Любовь зрителя к театру, читателя к книге, слушателя к музыке — чувство горячее, но всегда чистое и интимное. Это прежде всего чувство благородное.

Вспомните все, кто не спал ночей, взволнованный виденным спектаклем, кто украдкой плакал над судьбой героев трагедии, кто внезапным хохотом среди ночи пугал своих соседей, кто молчаливо, с признательностью, запечатленной в сердце на всю жизнь, влюблялся в актрис и актеров, создававших близкий сердцу образ, — вспомните все, и вы согласитесь со мной.

Зритель обладает бесценным качеством: он умеет смотреть спектакль. Утратив это свойство, его не приобретешь снова.

Для того чтобы уметь смотреть и видеть спектакль, необходимо только одно: не быть ни актером, ни режиссером, ни драматургом, ни критиком; Актер, режиссер, критик тоже смотрят спектакль, но они совсем не знают той искренней и простой радости, которую испытывает в театре зритель. Их — творческая — радость иная, иногда болезненно-мучительная. Это профессиональный дефект. И за это их надо пожалеть.

Я был зрителем и познал его большую радость. О том, как я утратил ее, я и хочу рассказать на этих страницах, смешных и грустных. Если случится, что моя откровенность причинит неприятность кому-нибудь из моих коллег — актеров, режиссеров или драматургов, — пусть они простят мне. Ведь я это делаю для читателя-зрителя, а зрителю актер отдает себя полностью и навсегда.

Я расскажу о той поре в нашем театре, о которой особенно важно рассказать, о которой, однако, почему-то не рассказывает никто, — о тех днях, когда только зарождался театр, который мы теперь с гордостью называем современным. Это будет рассказ о театре на рубеже двух эпох — о старом театре, очутившемся с глазу на глаз с новым миром, и новом театре, столкнувшемся лицом к лицу с миром старым. Это будет разговор о театре на фронте гражданской войны.

Рассказать об этом крайне необходимо: это полезно каждому, кто работает в театре, и каждому, на кого работает театр.

Я должен также поведать и о некоторых ошибках и злодеяниях, совершенных мною в театре, — чтобы таких ошибок и таких злодеяний не допускали другие.

1939

Вот уже много лет, как я не актер.

Много лет тому назад я в последний раз закрыл за собой парусиновые двери павильона, сошел со сцены в актерскую комнату, снял парик и стер с лица грим. Двери были в готическом стиле, павильон серый, парик рыжий, грим страшный, да к тому же еще синие очки. Я играл какого-то шпика в пьесе Мюгзама «Иуда». Не припомню, какие были мои последние слова. И вообще, меня, кажется, убили.

Я стер грим свиным жиром, постонал, отрывая мышиные усики с плохо выбритой губы, завернул гримировальные карандаши и румяна в платочек, посмотрел в зеркальце — и дал себе слово никогда больше не выходить на сцену, никогда не возвращаться к профессии актера. Это было в марте тысяча девятьсот двадцать четвертого года. Сегодня — через много лет — этот зарок мне смешон. Однако с того дня я действительно не надевал парика, грим и лак с той поры не касались моего лица, — я ни разу не вышел на театральные подмостки, когда в зале темно, а на сцене свет.

Но все эти годы, приблизительно раз в неделю, мне снится, что я снова актер.