Ириада

В Таллинне цвели каштаны и роняли белые цветки на высохший тротуар. По бульварам бегали зеркальные троллейбусы, машины, звенели трамваи на поворотах. В городе пахло морем и весной. Шел месяц май, мне исполнилось семнадцать лет. И всё, что осталось от прошлого — стопка исписанных школьных тетрадей — плод десятилетних раздумий над смыслом жизни, ценностью бытия и своим скромным участием в этом вечном круговороте образов и событий. И все, что ждало впереди — одна большая дорога отсюда и в бесконечность, придуманную мною от детского непонимания: какой бы длинной и прекрасной дорога ни была, она все равно приведет на кладбище.

Шел месяц май, в Таллинне цвели каштаны и усыпали белыми цветками всё вокруг: тротуары, и машины, и шляпы прохожих. Их поднимал ветер, разносил по переулкам, по крышам и раскрытым окнам домов. В солидном учреждении, где мне пришлось переждать зимние холода, вкусив долгожданную прелесть свободы, было все… Кирпичные башни с витражами и узорчатые решетки на окнах, там спали на перилах каменные драконы, там сейфов было больше чем дверей, туда входили по пропускам и выходили на цыпочках. Там было все, не было только души и покоя. И ладно… Чего бы стоили цветные витражи и спящие драконы, не будь там главной достопримечательности — лестницы деревянной, ведущей вверх, и лестницы каменной, ведущей вниз. Но даже не об этом речь: лестница деревянная, ведущая вверх, лестница каменная, ведущая вниз… их так бы и растоптала неблагодарная память, но на одной из этих лестниц мною, при изучении марксистско-ленинской философии, были открыты антимиры. Это не те антимиры, в которых антигорода, антилестницы и антидраконы. Это антимиры, где нет абсолютно ничего от реального мира, в котором мы родились, с которым сроднились, и кроме которого, по нашему глубокому убеждению, ничего быть не может. Это другие измерения, в которых обратимо время, пространство имеет бесконечное число мер, а материи, как объективной реальности, вовсе не существует.

Здесь было сделано первое философское открытие на материале семнадцати прожитых лет. Оно было немедленно оформлено в тетрадке и спрятано в ящик письменного стола. В тот же день появился Ир. Как он возник? Откуда? После антимиров или сам по себе? Кто это и как его понимать? Что хотите со мной делайте, но об этом я написать не могу. Даже через сто лет не смогу так же, как сейчас.

Но шел месяц май. В Таллинне цвели каштаны. По бульвару бегали троллейбусы и машины. А впереди была целая жизнь — неразрезанный торт на праздничном столе, и в ней непременно всё должно получиться так, как задумано. Но кем задумано то, что кончается май? Кончится лето, небо затянет пеленой, польют дожди; начнутся холода, слякоть, мокрый снег; заболит горло. Всё, о чем я смогу мечтать — только о том, чтобы бежать отсюда. И все за что я буду себя винить — только за то, что из всех дорог успела выбрать одну, похожую на майский бульвар, усыпанный цветками каштана. Может быть, и я проживу свою жизнь до конца, да еще как проживу. Может быть, ветер задует и мой огонь, может и меня он обратит в бегство. И когда-нибудь, в тесной, пропахшей плесенью комнатушке будет сидеть беззубая старуха, таращиться в окно и вспоминать, как когда-то в Таллинне цвели каштаны, как пахло морем и весной, как бегали по бульварам зеркальные троллейбусы. А могильщики уже стоят в ожидании там, где закончилось детство и начинается старость. Лучше достаньте-ка из ящика мою тетрадь, оставьте карандаш и приходите завтра на рассвете, когда упаду без сил.